– Половинку тебе, половинку Лизке, – только и сказала она сыну, выскочила назад.
Взяв ведро с молоком она зашла в избу, где уже было тепло и деревянной большой поварешкой стала поить молоком калмыча. Они не отказывались, пили. Потом она подошла к старухе и протянула ей поварешку с молоком. Алтана замотала головой:
– Жомба, цай, цай, – зашептала она.
– А-а, чаю хочешь?
И Кудрявчиха сунула в ведро для чая пучок травы, залила его водой, и вылила туда оставшееся молоко. Положила в печку дров, скоро, приготовила и чай. Некоторые калмычата слезли с нар и грелись у печки.
– Картошка есть у вас? Сварим сейчас и все будет хорошо.
Достали картошки, начали варить, а кое-кто жарил уже пластинки прямо на печке. Вскоре забулькала картошка, сварилась. Поели картошки, запили чаем. В доме запахло жизнью. Алтана присела на топчане, попила чаю и все кланялась Кудрявчихе:
– Ханжинав, спасип! – повторяла она.
Целую неделю Кудрявчиха выхаживала старуху и ребятишек. Выдобрила молоком и свою дочку. Благодарный Максим, за помощь Кудрявчихи привез ей целый грузовик дров и вывалил у ее сарайчика.
Бабьи языки не замедлили пройтись по этому случаю:
– Глянь, бабоньки, Кудрявчиха-то раздобрела на калмыцком молоке. А может и дитя у нее от Максима? Глянуть надо, а то ведь она его никому не показывает. Наверняка узкоглазый.
– А че, зависть берет? – огрызалась Кудрявчиха.
– Да, Максим, мужик как мужик, очень даже обходительный. А интересно, у них у калмыков, все так же как и у наших или по-другому как? – визжали, хохотали баба.
– Да, тебе, бля, хоть какого кобеля! – парировала доведенная до слез Кудрявчиха, разбитной Люське, мужик у которой погиб на войне.
– Ой, Люська! – смеялись бабы, – Опоздала ты, Кудрявчиха заарканила калмыка!
– Дуры вы! Помогла я человеку, и он мне тоже помощь оказал, а у вас одно на уме.
– Чеснись, знаем тебя! Похоронки вместе на своих мужиков три года назад получили, а Лизку-то умудрилась недавно на свет произвести.
– А вам какое дело? – и закрыв лицо руками Кудрявчиха пошла к себе.
– Зря бабы так зло обижаем друг друга, – растревожилась Люська,
– Зависть нас душит. Никто ведь не пошел помогать калмыкам, она пошла. А за человечность и ей по-человечески дров привезли. А нам-то че? Конечно, только зубы скалить и осталось от зависти.
Заканчивалась осенняя слякоть, все чаще шел снег и скоро земля на дорогах, размешенная конными повозками, машинами тракторами замерзла причудливыми глыбами.
Алтана немного оправилась от болезни, стала выходить на улицу и часами простаивала на косогоре, глядя на мутную речку, несущую комки снега – шугу, шаркая ими по берегам. Что-то случилось с памятью Алтаны, она забывала, что делала. Ничего не доводила до конца. Если начинала топить печку, то затопив ее, забывала закрыть дверку и дым едкими струями наполнял избу, и из нее вываливались обугленные поленья. Так недалеко и до пожара. С трудом, но корову стала доить сама. Подоив Красулю, она продолжала сидеть около нее, пока обеспокоенные ребятишки не приходили за ней. Хорошо, что еще Красуля обладала мирным нравом и стояла неподвижно, изредка оглядывая свою хозяйку. На улице было уже холодно, все чаще сыпал снег, но печку на улице продолжали топить. Старуха часами сидела под навесом и смотрела на речку.
Максим приказал ребятишкам – топите печку на улице, не жалейте дров, бабушке хоть немножко теплее будет и не оставляйте ее одну. А некоторые несведущие прохожие ехидно посмеивались: «Что небо решили подогреть? Давай, давай!» старуха незрячим истуканом сидела у печки никого не видя и не слыша. Если ее не заставляли поесть она и не ела. Трубку уже не курила. Темно-коричневое лицо ее, испещренное сетью морщин, совсем осунулось, а узловатые руки напоминали корявые ветки дерева, бессильно брошенные на колени. Она сидела, мерзла, но сил пойти в избу не было. И только благодаря ребятишкам еще оставалась жива. И можно было видеть, как дежуривший около нее мальчуган, надрываясь тащит окоченевшую старуху в избу.
Соседские бабы, глядя на эти картины, горестно вздыхали, и судачили меж собой:
– Не заживет долго старуха! Поди ж ты, как подкосила ее смерть внучки и сестры.
Пришедший как-то навестить своих земляков старик Бадмай долго сидел около нее, что-то говорил с ней, поил ее чаем, пил сам. Потом он долго сидел молча, курил трубку, зажигал трубку и Алтане, но она отказалась курить. Бадмай сокрушенно качал головой:
– Совсем плохо! Мало жить хочет!