И, словно сговорившись сегодня испытывать его, следом за первым ярким видеороликом, выскочившим незвано из памяти, всплыло еще одно, не менее яркое воспоминание: ему пятнадцать, он возится в моторе убитой жигулевской «копейки», а вокруг столпились мужики-слесаря, внимательно следя за тем, что он там делает, давая грамотные советы под руку и «зарубаясь» меж собой на спор – получится у мальца или нет.
– Так, не понял, почему расслабляемся, а не горим на работе? – подошел к ним старший мастер их автомастерской, подтянувшийся на шум-гам во время рабочей смены.
Степан Валерьевич, носивший чудную фамилию Хома, был крепко сбитым, здоровым мужиком лет за пятьдесят, основательным, несуетным, строгим с подчиненными, держал слесарей в правильной дисциплине, но по справедливости, безобразия и крысятничества не признавал и в коллективе не допускал. Был Степан Валерьевич, помимо всех его иных достоинств, уникальным мастером, гениальным автослесарем, про таких говорят: от Бога, и с некоторых пор учителем-наставником Игоря.
– Что за цирк? – пророкотал Хома недовольно-начальственно, как и положено строгому руководству.
– Да вот, Игорек наш уперся, говорит, починю я «Белоснежку», подход к ней знаю, – посмеиваясь, объяснил один из числа «зрителей».
«Белоснежкой» в их автомастерской называли ладовскую «копеечку» за некогда белоснежный кузов, нынче пошорканный-пошарпанный, местами взявшийся ржавчиной, с совершенно убитым мотором. Как-то ее притащил на буксире какой-то клиент залетный, а после диагностики и вердикта слесарей: мертва навеки – плюнул, выматерился и, махнув рукой, так и оставил в мастерской, даже ключи и документы на нее отдал и доверенность выписал на пользование. И стояла она себе больше года в дальнем углу, рядом со стеллажами с инструментами, всеми позабытая и никому не нужная. Даже детали с нее не снимали, а зачем, у них на «Жигули» деталей дополна имелось.
Несколько раз кто-то из слесарей брался в свободное время покопаться в «Белоснежке», но быстро остывал к этому делу – тут, чтобы восстановить, считай, заново сделать потребуется, а оно кому-нибудь надо? Тем более работы у всех и так полно, их мастерская пользовалась большим спросом, в основном, конечно, из-за Степана Валерьевича, ну и хозяина их бизнеса.
Игорь, числивший себя уже крутым спецом и понтившийся немного, не без этого, как-то залез под капот «Белоснежки», просто посмотреть из любопытства, что же там такое в нем безнадежное, и неожиданно вдруг увлекся, копаясь в моторе. И потихоньку-помаленьку, вечерами, а то и ночами, когда оставался в мастерской, возился-ковырялся с двигателем и так и эдак.
По-хорошему, его бы вытащить да подвесить, перебрать весь, очистить-смазать, но это на перспективу, а он пока поставил себе близкую, этапную цель: подшаманить, чтобы тот хотя бы схватился-завелся. А там…
– Ну-ну, – усмехнулся с большой иронией Степан Валерьевич. – Дали зайцу барабан. – И распорядился: – Ладно, мужики, развлеклись, отдохнули, и хорош. Давайте по местам. – И строгим тоном спросил Игоря: – Ты зачем в «Белоснежку» полез, парень? Я тебе разрешение давал? Или дела все переделал?
– Починяю, – держа фасон, солидно ответил Игорек, пожав плечами.
– Починяет он, – повторил за ним, возмутившись, мастер – Ты давай-ка капот закрывай.
– Погоди, Валерич, – обратился к нему кто-то из слесарей. – Ты лучше посмотри, что пионэр наш придумал, – указал он мастеру на двигатель «жигуленка».
– И что? – спросил тот недоверчиво и с неохотцей, но все же придвинулся поближе и заглянул под капот. – Ну, показывай, Кулибин, что наваял, – распорядился он с большой долей сарказма.
А Игорь и показал, и объяснил, что придумал и как усовершенствовал, и увлекся, зажегся, ободренный тем, что мастер его внимательно слушает, не перебивает, вникает.
– Вот это не пойдет, – сказал тот внезапно, когда Игорь, увлекшись, немного бахвалясь, рассказывал, как хочет заменить одну деталь.
На полном скаку, на эмоциональном подъеме Игорь замолчал, аж задохнувшись от злого недоумения и от какой-то прямо-таки детской обиды, давно позабытого чувства, совсем непозволительного при его-то «солидности» и знании жизни.
– Это лучше по-другому сделать, – не заметив перемены в мальчишке, глядя в двигатель, продолжил свою мысль мастер.
И Игоря так вдруг попустило, так вдруг… что слезы ринулись к глазам и он их еле смог удержать, а то совсем уж, как плотва мелкая, разнюнился тут, еще мужики увидят, засмеют…
– Ты что? – не услышав его голоса, спросил Валерич, повернув голову на мальчишку.
И сразу сообразил, что тот подумал, отчего успел так сердечно расстроиться и снова вдохновиться, всего лишь за одну минуту – пубертат, куда ж от него: то на коне, то под конем, и все в одно мгновение.
– Ну молодец, – распрямившись во весь рост, похвалил Игоря Степан Валерьевич и спросил: – Давно с ней возишься?
– С месяц, – честно признался Игорь.
