Должность получил, и зарплату на самом деле прилично повысили, все, как обещали, исполнили на заводе том. Деньги отсылал семье, Лида тогда и приоделась подороже прежнего, и мальчишек приодела, да и на сберкнижку понемногу откладывала, готовилась к переезду непростому.
Первое время отец часто звонил, по нескольку раз в неделю, и долго разговаривал с женой и с сыновьями, не жалел на разговоры денег. Потом звонки стали реже, в основном по выходным, а вскоре и вовсе лишь раза два в месяц. Отговаривался Валерий работой, обязанностями, привыканием к новым условиям и к коллективу. Первое время отец с мамой все обсуждали их скорый переезд семейства, но постепенно эти разговоры заводились все реже и реже, а вскоре стало уменьшаться и количество присылаемых отцом денег.
Но месяцев через восемь отец приехал сам.
Радости-то было! Игорек с Федькой висели на папе, не отходили ни на минутку, все расспрашивали, выпытывали, как там в Сибири.
– А ты медведей видел? – смотрел расширившимися от ожидания и страшности глазешками на отца Федька.
– Видел, – улыбался сынку Валентин.
– И волков видел? – впечатлялся до изумления малой.
– И волков видел.
– И на охоту ходил?
– Ходил. Водили товарищи по работе.
– И…
И так до бесконечности. Да только…
Только ночью, когда мальчишки угомонились и заснули в своих кроватях у себя в маленькой комнате, родители остались одни, сидели в кухне за столом, отмечая приезд отца семейства. Вот тогда-то Валентин, пряча глаза от прямого встревоженного взгляда жены, признался Лидочке с виновато-покаянным видом, что завел в той Сибири-разлучнице другую семью. Пригрела его, приголубила временно холостого разведенная женщина с двумя детьми, как и у него. Да только временно у них не получилось, случилась меж ними любовь.
И приехал Валентин разводиться.
Лида выслушала мужа, переспросила: не шутка ли? И вдруг заголосила, запричитала, как над покойником в доме, перепугала страшно своим криком проснувшихся сыновей, прибежавших в кухню на ее вой, растерянных, не понимающих, что происходит.
Там и соседи набежали, слышимость-то в хрущобах исключительная, как в картонных коробках, сложенных рядками, вот и решили люди, что беда какая у Югровых приключилась.
Поначалу шум-гам стоял, а уж когда разобрались, что к чему и в чем дело, маму как-то успокоили, чуть ли не силой всунув ей полстакана водки в руку и заставив выпить, мальчишек соседка тетя Юля отвела к себе домой и уложила спать со своими детьми, а сама вернулась к Югровым.
Как лечит наш народ сердечные драмы, известное дело – посидели соседи ночь за столом, разбирая, обсуждая ситуацию. Кто-то Валентину по мордасам надавал за такое гадское дело, так жену с детишками бросать, не до убоя и увечий побуцкали, но синяков наставили, да и угомонились-замирились к утру и разошлись по домам.
Соседи-то разошлись, только беда осталась, прочно поселившись в доме Лиды Югровой.
Отец развелся, все чин по чину и по суду, через три месяца. Только с жилплощади их московской так и не выписался.
Игорь, возненавидевший отца, считающий его предателем, изменником проклятым, долго возмущался этим обстоятельством, обвиняя родителя в расчетливости, кричал, что тот еще к ним свою новую семью притащит на московскую-то прописку, и требовал от матери, чтобы она пошла в жилконтору и выписала отца самостоятельно. Но Лида никуда не пошла. И не потому, что не хотела бы наказать, отомстить и насолить хоть таким образом, хотела, наверное, но не пошла и ничего делать не стала совсем по другой причине.
А то, что казалось Игорю в тот момент еще одним жутким отцовским предательством и расчетом, на самом деле позже спасло их с мамой и братом.
Как-то сразу, тяжело и быстро, от своего горя-беды бабского Лида начала спиваться. Этой заразе только поддайся, только прояви слабину, и она, как черный, безжалостный паразит, захватит тебя всего, полностью подчиняя себе, и сожрет.
А уж когда живешь в депрессивном районе, где бухают практически все знакомые и друзья, находясь в этом состоянии от святой «пятницы-тяпницы» до понедельника, кое-как перемогая рабочие дни до расслабухи в следующую пятницу с легким перманентным опохмелом в середине недели…
Сначала понемногу, вечерами по выходным, на кухне за столом с нехитрой закуской, Лида заливала свое горе, жалуясь подружке-соседке на мужа беспутного, на свою загубленную жизнь и несчастную бабскую долю. Постепенно «анестезии» больной душе требовалось все больше и чаще, практически уже каждый вечер, а вот нужда в обществе соседки, как благодатного слушателя, отпала – сама с собой беседовала Лида, себе жалуясь и пьяно рыдая.
А тут вдруг ухнула на хрен вся страна! Девяносто первый год. Пропали все сбережения на книжке, завод лихорадило: его то закрывали, объявляя банкротом, то открывали вновь, объявляя новую вводную, что пока все же не обанкротился и, оказывается, есть возможность отстоять и поднять завод заново. Зарплаты задерживали, не выплачивая по нескольку месяцев, народ зверел-дурел от непонятных страшных перемен и стремительного, безысходного обнищания.
