А у Югровых, даже на этом фоне, было совсем все хреново. Пропадали они.
За регулярную пьянку Лиду выгнали с работы, и она перебивалась где могла, каким-то приработком – мыла полы в учреждениях, подрабатывала уборщицей и разнорабочей в гастрономе, порой просто за еду, продавала на рынке еще не обесценившееся окончательно добро – вещи свои и детские, что-то из хозяйской утвари.
А мальчишки были предоставлены самим себе и двору.
Правильней сказать – Игорь был предоставлен сам себе и улице, а вот за Феденькой он следил, водил в садик, кормил, спать укладывал, занимался с ним, и так весь тот страшный год после увольнения матери с работы.
Ему в ту пору не исполнилось еще и двенадцати лет, а был он уже пацанчик дворовой, кое-что понимавший о жизни, особенно о реалиях пьющих людей, к отряду которых можно было смело причислять почти всех отцов его приятелей и совсем ненамного отстающих от них матерей.
Однажды, улучив момент, когда мать была трезвой и даже не успевшей опохмелиться с утра и находилась в относительно нормальной осознанности, Игорек вошел в грязную, запущенную матерью за пьянкой и житейским безразличием кухню, где та возилась у плиты, готовя что-то простое, и заявил ультимативным, взрослым тоном:
– Мама, прекращай уже бухать!
– Я не бухаю! – взвилась тут же возмущением Лида, как любой пьющий человек не признававшая своей зависимости, считавшая себя практически трезвенницей. – Ты как смеешь матери такое говорить?! Я что, алкоголичка, по-твоему?!
– Поэтому и говорю, что пока не алкоголичка, но уже пьяница! – осадил ее очень строгим голосом Игорь. – И предупреждаю: если прямо сейчас не завяжешь с бухлом, я забираю Федьку и мы уходим в интернат. Я все узнал: нас возьмут. Когда мать пьющая, дети могут сами обратиться в опеку! И я обращусь.
И вдруг, не выдержав накопившегося напряжения и страха, в которых жил весь этот год, сорвался, закричал, не замечая, что заплакал:
– Нас с Федькой не только отец бросил, нас ты бросила и предала! Ты предательница похуже отца! Посмотри вокруг! – кричал он, захлебываясь слезами, обведя рукой кухню. – Во что ты превратила нашу жизнь?! В помойку! Грязь, срач, жрать вечно нечего, сама грязная, неприбранная, вонючая, всегда бухая, уже какие-то мужики ходить к нам налаживаются! Ты же была наша прекрасная мама! Веселая, улыбчивая, готовила вкусно, любила нас, и дома было хорошо, чисто!
И он ткнул обвинительно в ее сторону пальцем:
– Это не отец, это ты, ты сломала и предала нашу жизнь!
– Как я?.. – опешила от такого страшного наговора на нее Лида, да еще кем наведенного?! Сыном родным! – Это же он другую семью завел! – напомнила мать о своей самой жгучей жизненной обиде.
– А может, потому и завел, что ты такая! – вываливал все свои сомнения, страхи и непонимания в одну кучу упреков Игорь. – Может, потому и ушел, что ты слабая такая, только беда свалилась, так ты тут же детей бросила, водкой заливаясь! Он, между прочим, нам все время деньги шлет и письма нам с Федькой пишет. А еще он звонит, и мы с ним разговариваем! Я сначала не хотел с ним говорить, но Феденька упросил, я и поговорил. Он у нас прощения попросил много раз, повинился и зовет к себе. Говорит, что приедет и заберет, раз ты тут совсем пропащая!
– Как заберет?! – вплеснула руками Лида. – Мало того, что бросил, так еще и детей заберет! – И прокричала: – Я вас ему не отдам!
– Да мы сами отдадимся и тебя слушать не будем! Не к отцу, так в детский дом от тебя сбежим! Потеряла ты над нами управление! Пропила!
Лида начала задыхаться. Она хотела что-то сказать, ответить, даже ударить сына, чтобы наказать за такое ужасное, несправедливое обвинение, но переполнявшее ее возмущение и жгучая обида были столь огромными, что затопили собой сознание, перекрыв возможность вдохнуть и выкрикнуть слова…
Тяжело, некрасиво, боком, как куль с крупой, она рухнула на стул и разрыдалась.
Громко, надрывно, истерически, заливаясь слезами, все что-то пытаясь произнести – она рыдала, как умирала от беды, ужасно, невероятно напугав Игорька. Он кинулся ее успокаивать, носился суетливо по кухне, не в силах сообразить, что надо делать. Ронял какие-то банки и пачки с полок в поисках сердечных капель, решив, что с ней сейчас случится что-то совсем страшное и непоправимое, конечно, не нашел, налил стакан воды из-под крана и как-то заставил ее выпить, проливая на нее и на себя и не замечая этого. Набрал еще стакан и снова напоил уже чуть успокоившуюся мать.
Отгремев самым страшным выплеском, истерика Лиды пошла на убыль, оставив после себя лишь дикую слабость во всем теле. Она посмотрела больными, страдающими глазами на побелевшее от испуга лицо сына, сидящего перед ней на корточках, погладила его по голове и, с трудом улыбнувшись, сказала:
– Какой ты у меня взрослый стал, сынок.
– Станешь тут с вами, – пробурчал Игорек.
– Спасибо тебе, – поблагодарила вдруг она, притянула сына к себе, обняла за плечи и, прижавшись щекой к его голове, повторила: – Спасибо.
