Звонница Ивана Великого гудела хмурым рокотом неторопливых колоколов. Горожане, служилые люди, дворовые, сидельцы, ремесленники, дворники, даже монахи и бабы выносили из Арсенала ружья, тесаки, старинные алебарды. Отобравшие оружие поднимались на башню Троицких ворот и на стены, к бойницам. Створки ворот уже заложены наглухо бревнами, досками, железными плитами, на дальнем углу, где Арсенал, воздвигнута баррикада.
Неприятель входил в Москву по Можайской и Звенигородской дорогам, по Дорогомиловке, по Арбату и через Пресню — по Никитской, Поварской и Воздвиженке.
Издали донеслись залихватские рулады духового оркестра. По Воздвиженке гарцевал эскадрон пышно разодетых улан. Оркестр приближался. Взвизгивая, нагло свистел корнет-а-пистон; грузно прыгая, ухали трубы; пьяным кряком рычал большой барабан, поддержанный звяканьем дребезжащих тарелок. В такт цокали копытами лошади. Но все эти звуки не могли заглушить колоколов Ивана Великого, гудевших густым, рокочущим потоком без берегов, без границ...
Картинно красуясь, уланы стали приближаться по Троицкому мосту через речку Неглинку, к наглухо закрытым воротам Троицкой башни.
— Господи, благослови! — послышался шепот, и нестройным, раздробленным залпом на бойницах чмокнули ружья. Замолкли колокола. Тимофей и Лёлик тоже стреляли из карабинов.
Лошадь в переднем ряду, неистово заржав, поднялась на дыбы, улан пригнулся к шее коня, схватившись за гриву; другой, самый крайний, всплеснул высоко руками, как будто хотел поймать невидимо пролетавшую птицу над головой, и, расслабив ноги, вылетел из седла; повиснув на перилах моста, он слегка задержался, словно намеренно балансируя, и сорвался в Неглинку, лениво волочившую свои грязные, заплесневелые воды вдоль Кремлевской стены к Боровицкому мосту. Еще один залп. Пронзительно пискнул корнет-а-пистон и захлебнулся змеиным пассажем; цинично хрюкнули трубы; оркестр умолк.
В наступившей тишине защелкали, затараторили выстрелы горожан с верхушек Троицкой башни. Эскадрон повернул и ускакал на противоположную сторону площади, к храму Николы в Сапожке и к соседнему с ним кабаку по направлению к Воздвиженке.
— Ага! отступили французишки! — И отряд москвичей начал с остервенением всаживать пули в кавалерию неприятеля.
— Пушки, пушки везут! — раздались встревоженные голоса на бойницах. С Воздвиженки на площадь выехала артиллерия.
У кабака Сапожок на огромном статном коне вырос в петушином наряде всадник — в зеленом колете, брусничных штанах, синих чулках, в коротких сапогах с золотыми громадными шпорами.
Кто-то рядом сказал: «Да это, видать, их начальник, маршал Мюрат».
Два орудия были придвинуты вплотную к Кутафьей башне. Два залпа — один вслед за другим — на щепы разнесли резные створы Троицких ворот. Но защитники все-таки продолжали стрелять.
Петушиный всадник отдал команду, и эскадрон французских улан полным карьером с тесаками наголо пронесся по Троицкому мосту в зияющий проем ворот. Следом — гусары; за ними лавиной рванулась пехота. Что значил для них жалкий обстрел со стены? Теперь уже в самом Кремле внизу началось побоище горожан, спрятавшихся за арсенальною баррикадой... Лёлик был в ужасе: убитых он видел впервые. Уланы, гусары палашами наотмашь побивали толпу, выгоняя ее из-за баррикады. Боже мой! сколько крови! сколько крови в Кремле!
Защитники на Троицкой башне бросили ружья и побежали вправо и влево вдоль стены, мимо бойниц, по площадкам, по направлению к башням — Арсенальной, Комендантской, Собакиной... Снизу по лестнице уже поднимались французы.
Кто-то потянул Лёлика за рукав. Это был инок. В рясе. Тимофея он тоже молча манил в какую-то скважину за угловым изгибом Троицкой башни. Там затаились до позднего вечера. В темноте стали переходить по верху стен, мимо бойниц на Комендантскую башню, глухую, без выхода в город. Спустились. В Кремле то и дело им попадались трупы изрубленных и застреленных горожан. Впервые довелось присутствовать Лёлику при великом таинстве смерти. Оно потрясало его. Тимофей потрепал мальчика по плечу: «Привыкай, барчок, привыкай... сам избрал такой путь. То ли придется нам с тобой еще повстречать?.. Бедствие русской земли...» И тут Лёлик увидел, как в небе занялось зарево далеких пожаров.
А в Кремле полыхали костры бивуаков: солдаты, собравшись вокруг, пировали победу...
Тимофея и Лёлика вел то ли послушник, то ли чернец из Чудова монастыря — сторонкой, вдоль самой стены. Войдя в Тайницкую башню, юный инок достал из кармана трут, несколько тоненьких церковных свечей и выбил огонь. Долго водил то вправо, то влево, спускался по лестницам. Отпирал какие-то большие замки и засовы — он приволок из монастыря связку ключей. Наконец, тяжело заскрипев на ржавых петлях, раскрылась последняя дверь. Повеяло прохладой от речки, протекающей рядом, чуть ниже. Стали пробираться налево, вдоль набережной, — по направлению к Красной площади. Неужели свобода?..
«Коль славен наш господь в Сионе», — мерно и невозмутимо вызванивали Спасские куранты старую-престарую, затверженную Лёликом с детства мелодию.