— Как это вы, Александр Алексеевич, в свои тридцать восемь фигуру отроческую соблюли? Ровесники ваши кто плешь себе отрастил на полголовы, кто — живот, а вы — сухонькой. И в черных волосах ни сединки.
Александр Алексеевич усмехнулся: «garder la ligne»[5] — было одной из его первых забот.
В парадный двор колоннадного дома влетел щегольской дорожный брум, и на террасу взбежали два гостя — юнкер Кавалергардского полка Захар Чернышев, брат Александрин, и подпоручик Гвардейского генерального штаба Никита Муравьев, кузен Миши Лунина. Они торопились вернуться после отпуска в Петербург: гвардия уже готовилась к походу в Москву — там закладывается новый, небывалый по величественности храм. Необходимо, чтобы оба вернулись в столицу скорее. Военная служба есть военная служба. Лямка, если хотите.
Пропорционально сложенный, плечистый, Никита Муравьев, легкий, с мягким овалом лица и широким лбом, прорезанным решительной морщинкой, показался Плещееву — он его видел впервые — человеком тактичным, выдержанным и, видимо, мыслящим. Никита очень походил на своего покойного батюшку Михаила Никитича, философа и просветителя с широкими гуманными взглядами и огромной силой воздействия на людей. Этот видный поэт и ученый успел привить Никите любовь к наукам, приучить к терпеливой усидчивости.
Его ровесник Захар Чернышев, приятный и умный, всегда горделивый, тускнел в его обществе.
Катерина Афанасьевна предложила гостям переодеться в партикулярное, умыться, позавтракать и после этого всей компанией пойти погулять возле обрыва.
Парк был небольшой, но обширный цветник — на полдесятины. Он играл переливистыми волнами: пламенные пятна астр, подобные раскаленным углям в камине, пышные тюрбаны многоцветных георгинов, блеклые тона хризантем. Черный лес сосен вокруг так контрастно, так четко оттенял лохматыми добрыми лапами-крыльями синеву осеннего неба, просвечивающую меж стволами.
Обрыв вовсе не был обрывом, а только высоким холмом над лениво протекающей речкой. Вокруг одни поля, уходящие за горизонт. И казалось, этим гладким, как море, полям нету пределов; казалось, они распростерлись вперед и назад на тысячи-тысячи верст, покрывая собой всю Россию.
— Мне долго приходилось проживать за границей, в Париже, в других городах и провинциях, — сказал Никита. — Я изъездил Европу, видел мировые шедевры в музеях, чудеса многовековой архитектуры, неизбывные красоты пейзажей, долины и высочайшие горы. Но на все драгоценности мира не променяю этого русского поля. Так хочется взять посошок и идти, идти куда глаза глядят по этой мирной русской пыльной дорожке.
— Однако ты, Никита, сам говорил, когда мы проезжали по селам, о бедности и нищете наших крестьян, — сумрачно ответил Захар. — Какие картины рабства и унижения нам пришлось наблюдать. Мы встречали ратников, которые недавно спасали Россию... А теперь угнетены мучительным трудом. Видели раненых, изувеченных, почти инвалидов. А помещики стращают их ссылкой и, бывает, в самом деле ссылают на поселенье в Сибирь.
Плещеев заметил, как Лёлик весь переменился в лице: Захар затронул его наболевшую тему. И сразу же тут, у обрыва, при сестрах и братьях, Лёлик, преодолевая застенчивость, начал, захлебываясь и прерываясь, рассказывать Муравьеву, как он ездил в Смольяничи смотреть спектакль крепостного театра господ Юрасовских. В антракте вышел во двор освежиться глотком свежего воздуха. Рядышком, за спиной, раздалась соловьиная трель, перекат и затем три-четыре щелчка. Но это был не соловей, это подавал ему знак давний московский знакомец Ермил Севастьянов, солдатик, который вынес из горящего Вдовьего дома раненого офицера. Но боже мой! Левую руку Ермил потерял, нога — на деревянной култышке. Широкое, добродушное прежде, веснушчатое лицо исхудало, покрылось морщинами, обросло. Лёлик, презрев все условности, обнял его и начал расспрашивать о пережитом... Тот отвечал односложно: после войны, искалеченный, он, разумеется, для театра уже не годился. Попервоначалу его заставили трудиться в поле наравне с другими, здоровыми. А он утратил сноровку и силы, а главное, руку, то и дело срывался, околачивал цепом ноги батракам, зазубривал косы, портил рубанки. Думали, что все это — нарочно, и потому каждый раз подвергали его наказаниям. Теперь поставили сторожем. Спать почти не приходится. Живет он в избе у старых родителей, в жены никто за него, за увечного, не идет. И тут Алеша вспомнил, с какой страстной мечтой во время войны говорил Ермил о возвращении в родную деревню!
Неожиданный ветер, словно услышав и вознегодовав превратностями в жизни крепостного актера, вдруг задул такими злыми порывами, что дамы сразу поднялись и повели гостей поскорее домой. Того гляди грянет гроза.