Судьба Плещеевых полностью

Алексей прошел немного вдоль по Фонтанке, делая вид, что удаляется, дождался, когда дворник уйдет, быстро вернулся и мгновенно скрылся в подъезде. Дом был один из лучших в Коломне, но зашарканный, неухоженный. В вестибюле какая-то несуразная изразцовая печка, вероятно никогда не топившаяся. Поднялся на второй этаж, постучал. Открыла ему пожилая добродушная женщина, нянька, наверное, и указала на дверь в комнату, откуда доносились возбужденные, молодые голоса, горячий спор на какую-то, видимо, очень близкую, принципиальную тему.

И верно, у Пушкина был уже гость — Пущин Жано, один из самых близких лицейских товарищей. Они-то и спорили.

Комната показалась Алеше на первый взгляд убогой и неуютной. Всюду, во всех углах, — немыслимый беспорядок, который для оправдания принято называть «поэтическим». Книги на полках, на письменном столе, на стульях вперемешку с бумагами. Хаос немыслимый и на столе, придвинутом к постели.

Больной лежал на кровати около двери, под одеялом, в полосатом бухарском халате, с цветастой ермолкой на голове. Похудел. Увидев Алешу, закрыл порывисто книгу, приподнялся и с горячностью стал ему говорить, что вот он, прочитав главу Карамзина Осада и взятие Казани, находит в этой исторической прозе гораздо больше поэзии, чем в поэме Хераскова на эту же тему. А Жано не согласен. На вопрос Алеши о самочувствии с раздражением отвечал, что вполне здоров. Однако врач Лейтон, который вначале за него «не отвечал», продолжает все же в постели почему-то выдерживать и в ванны сажать.

И снова стал горячо рассуждать о сочинениях Карамзина. Древняя Россия, он считает, найдена им, как Америка — Колумбом. Прочитал четыре строфы из своего пока незаконченного стихотворения Жуковскому, — где говорится о том, как некий поэт читает «повесть древних лет», — «он духом там, в дыму столетий...»,

— Что ж, — сказал Пущин, — «дым столетий», «миг восторга золотой», «благотворное забвенье» — все превосходно. А как с этим вяжется твоя эпиграмма?

— Какая моя эпиграмма? — встрепенулся Пушкин, и Жано в ответ прочитал четверостишие, передаваемое повсюду из уст в уста:

— Я этого не писал!.. Я этого не писал!.. — забушевал Пушкин и, подскочив на постели, свесил босые ноги на пол. Ермолка свалилась, и на гладко обритой голове проступили от возбуждения капельки пота... Пушкин признавал эпиграмму талантливой, меткой — у Карамзина явно проступают намерения превозносить монархию и монархов, и не раз ему самому доводилось оспаривать автора великолепной Истории, но намерения Карамзина прославить монархов не могут затмить в его сочинении подлинной исторической правды. Она, эта правда, торчит наперекор всему, везде и повсюду, подобно ушам, которые торчат из-под ермолки, как ее ни нахлобучивай. Пушкин напялил свою тюбетейку по самые уши, и они смешно оттопырились. — Эпиграмма прекрасная, но ее писал кто-то другой. — Пушкин говорил об эпиграмме так искренне, что даже в голову не приходило заподозрить неправду.

Жано в ответ посмеялся и рассказал, что теперь Историю читают повсюду, даже светские женщины. Толки и споры идут в полную силу. У нее много противников. Михаил Орлов, Никита Муравьев готовят поход супротив. Уже самое начало, то есть карамзинское утверждение: «История народа принадлежит царю» — вызывает взрыв ропота. «История принадлежит народам», — так считает Никита.

— Ах, чудаки!.. — засмеялся больной. И сразу опять стал серьезным и сосредоточенным. Стал говорить, что необходимо принять во внимание, что Карамзин Историю пишет, а главное, печатает — где? — в России. Это одно заставляет его быть правдивым и беспристрастным. Ничего не выдумывать, везде ссылаться на первоисточники. А Карамзин так и делает. Его История не только создание великого писателя и художника, но также подвиг честного человека. А главное: второстепенные, побочные размышления Карамзина в пользу самодержавия сами себя опровергают верным и правдивым рассказом событий.

— А что, Александр, ты можешь сказать о защите патриархальности крепостничества? — прервал его Пущин. — Нам она представляется верхом варварства и унижения.

— Нам?.. Кому это «нам»? Кто это «мы»? Ты от меня что-то скрываешь, Жано!.. С кем ты вкупе?.. Тайное общество?.. Объяснись!

Тихонько вошла нянюшка Пушкина.

— Иди, мой приязненный, ледовистая ванна готова. Иди, пока не растаяла.