Речь напевная, музыкальная. Она из-под Суйды была, а там все разговаривают нараспев. Пушкин стал отбиваться — ему не хотелось прерывать разговор. Но нянька настаивала: ванны последние, скоро больного на волю отпустят. Пущин и Алексей, чтобы не оказаться помехой, стали прощаться: они ведь только на минуту пришли, чтобы проведать больного. Но Пушкин запротестовал — какой он больной? — ему не хотелось прерывать разговора, и он предложил всем троим вместе пройти в ванную комнату.
Там молниеносно разделся и осторожно, медленно — вода, видимо, была очень холодной — погрузил свое смуглое тело, худое и мускулистое, в ванну, где поверху плавали зеленовато-белые льдинки. Он объяснил, что доктор считает необходимым прежде всего вылечить нервы и сжатие сосудов тому крайне способствует.
Но из продолжения серьезного разговора в ванной комнате ничего не получилось, о чем Алексей постарался: после памятной беседы Лунина он стал себя ощущать вроде как бы в составе негласных «заговорщиков» и уж по меньшей мере «молчальников», связанных круговою порукой. Поэтому с небывалой для него оживленностью он начал рассказывать о всяких курьезах Левушки Пушкина в пансионе, о том, как он с Соболевским удирает в саду через стену домой. Пушкин смеялся. А когда Алеша передал диалог в театре Грибоедова и Алябьева с полицмейстером, остроумную выходку Грибоедова, Пушкин принялся вовсю хохотать. Он так искренне и весело хохотал, лежа в ванне, так заливался... что вода заколыхалась и льдинки начали, сталкиваясь суетливо, плавать взад и вперед, отскакивая от металлических стенок, — казалось, чуть еще немного, и вода закипит.
Так с этим звонким, заразительным смехом в ушах и покинул Алеша больного. И долго-долго потом преследовало его воспоминание о беззаботном и жизнерадостном хохоте Пушкина.
Успех при дворе
Александр Алексеевич был так увлечен репетициями, так волновался, что говорить на другую тему не мог. Он привел однажды и Алексея на пробу.
Певец был прекрасный — он учился в Неаполе и воспринял лучшие традиции итальянского пения. Сын известного композитора и преподавателя музыки в Театральном училище, обосновавшегося в Петербурге с 1787 года, Антонио Антониевич Сапьенци (Сапьенци 2‑й) тоже был композитором, капельмейстером и первоклассным исполнителем — о таком бельканто можно было только мечтать. Ему аккомпанировал оркестр, небольшой, но слаженный: сказывалась многолетняя практика в крепостном царскосельском театре Толстого, так азартно посещавшемся лицеистами.
Однако лишь только Сапьенци начал петь тему народной подблюдной на манер неаполитанской кантилены, Алеша внутренне сжался — ему вспомнилось, как исполняла его матушка, с протяжным русским распевом. Именно: русским. Он переглянулся с отцом... Александр Алексеевич чуть сокрушенно покачал головой: «Ничего не поделаешь... Сапьенци эффектен, в Петербурге имеет успех, его любят... гм... в высших кругах...
— Ох, Александр Алексеевич, надо тебе с театром судьбу свою связывать, — сказал как-то Тургенев, приходивший на пробу. — Ты знаешь природу театра, ты проникся жизнью его. Театр — твоя вторая натура. А пожалуй, даже и первая. Надо нам постараться, чтобы тебя к дирекции театра приставить. И денежки какие ни на есть зарабатывать будешь, и на службе государственной числиться. И время убьешь. С толком убьешь. Поговорю с Карамзиным, а понадобится — с императрицей Марией Федоровной.