Судьба Плещеевых полностью

Батюшка из-за репетиций даже пансион перестал навещать, и пришлось Алексею, как старшему, его заменять. Два раза в неделю он залезал в бельведер Кюхельбекера, относил чемоданы домашних булочек и пирожных. На пирожки налетали, как египетская саранча, три его брата с приятелями, — конечно, с Левиком Пушкиным и румяным, вечно веселым Нащокиным.

В пансионе кормили все-таки плохо. Недаром там втайне процветало Общество завтракающих. Увлеченные примером во множестве возникавших в столице обществ, кружков, масонских лож, воспитанники стали сами объединяться в собственные, порою курьезные, общества. Так, возникло Общество забав, в котором члены приобретали в складчину кегли, сани, качели, возводили катальную горку; Общество завтракающих объединяло любителей вкусно поесть, покупавших всевозможные лакомства, пиво, даже вино. Но были кружки посерьезнее: Общества Минералогическое, Ботаническое, Общество гвардейцев, переименовавшееся в Общество свободолюбцев. Кюхельбекер учредил Литературное общество. На столе в мезонине Алеша увидел восемь вышедших томов Истории Карамзина.

Его братья читали ее. А все-таки быстро развиваются черномазые! Главным образом Санечка, проживавший на бельведере и тесно общавшийся с Кюхельбекером. Все трое были заражены постижением достаточно сложных наук, которые преподавались с кафедр увлекательно, вдохновенно — имена профессора Арсеньева, Куницына, Раупаха, Колмакова не сходили с их уст.

На бельведере завелось фортепиано, приобретенное отцом нового ученика, поступившего в пансион в феврале и поселившегося четвертым воспитанником на мезонине. И теперь в уютных комнатках с низкими потолками, с цветочными горшками на окнах, с коврами на стенах часто слышалась музыка. Все «черные жуки» унаследовали от родителей слух, в деревне им были привиты добротные фортепианные навыки. Но способнее их оказался маленький новичок, некрасивый Мишель Глинка, с огромной, не по росту, головой и с вялым, невыразительным взглядом. Часами импровизируя на своем инструменте, он словно просыпался и невольно притягивал всех. А иногда, наоборот, изводил назойливыми повторениями неудававшегося пассажа или одного какого-то застрявшего меж пальцев аккорда. Его учителем был прославленный Фильд, которого он посещал дважды в неделю, и Миша восхищался им, его уроками, но еще больше — игрой, которую называл то смелой или мягкой, то капризной и в то же время отчетливой. Но всегда разнообразной.

— Мерещится, будто не он ударяет по клавиатуре, — говорил Мишенька с восторгом о Фильде, — а словно пальцы сами падают на клавиши, подобно... подобно крупным каплям дождя... Увы, Фильд скоро переедет в Москву.

Однажды Алексей застал на бельведере компанию, распевающую хором. Это были куплеты французского песенника Беранже, которые Вяземский прислал отцу его из Варшавы. В песне Священный союз народов поэт призывал к объединению наций ради сохранения мира в Европе. Мальчишеские голоса звенели ядовитой насмешкой над реакционным Священным союзом трех императоров, над их религиозною декларацией.

Но Глинка вдруг переменил все настроение, взяв несколько бурных пассажей, будто он выпустил из каждого рукава разноперую стаю озорных голубей и они взлетели, закувыркались, закружились в синеве, задевая крыльями сотни, тысячи натянутых в воздухе струн. И так же внезапно перешел на плавную элегию, спокойную, текучую, как тихая река в русской равнине. Однако стоп!

— А ну-ка, «черные жуки», валяйте терцет вашего батюшки!

Глинка полюбил романс Вот она, бабочка!.., исполнявшийся сыновьями Плещеева. Он аккомпанировал им с увлечением, со вкусом, наслаждаясь вариациями, которые сам рассыпал своими тонкими щедрыми пальцами. Порою он подсказывал им внезапные, для них совершенно новые краски. Взяв приглушенный аккорд, он вдруг разрывал всю музыку; удерживая только педаль, и, подняв осторожно правую руку, прислушивался и заставлял всех прислушиваться, как постепенно гаснет, тает гармоническое сочетание звуков. А потом неожиданно «жемчугом рассыпался по бархату», как Глинка определял исполнение Фильда...

Алексей, слушая любимый романс своего батюшки, который сам пел многократно, поражался каким-то совершенно новым смыслом, вложенным в произведение вот этим маленьким аккомпаниатором с пламенем гения в ленивых обычно глазах. В них бесследно исчезала теперь обычная сонливость, взгляд становился ясным и лучезарным.

«Надо, чтобы батюшка этого Глинку послушал... Не привести ли его сюда в воскресенье?..»