Моё счастье, что Вера занимала меня больше остального, и я не мог впасть в отчаяние от своего положения предпоследнего студента на курсе. Влюблённость и молодость – универсальные средства от уныния. Жизнь полна впечатлений, на какие-то повседневные неурядицы смотришь сквозь пальцы, хотя, конечно, денег не хватало и хотелось, например, одеться поприличнее. Помню, мама передала Вере небольшие деньги на шубу, и она ходила по комиссионкам, никак не могла найти что-то подходящее за имеющиеся незначительные средства. Вера и меня старалась приодеть, при ней я стал выглядеть приличнее, а то ведь одни штаны, один пиджак на все случаи жизни.
Времена, когда мы снимали квартиру в Черёмушках, я лучше запомнил в зимнем антураже, хотя мы застали там и остальные сезоны. В моей памяти ощущение этого периода жизни почему-то прочно связано с конкретным временем года, видимо, так романтичнее, возвращаясь домой по заснеженным улицам, закидывать голову, смотреть вверх на пятый этаж с надеждой, что в нашем окне горит свет, а значит, Вера уже дома, и ты летишь по лестнице с абсолютно чистым, беспримесным, всепоглощающим чувством простого человеческого счастья.
На четвёртом курсе нам дали общежитие в двух шагах от Школы-студии МХАТ в Дмитровском переулке. Общий тамбур на две комнаты, в одной – мы с Верой, в другой – Андрей Мягков с Асей Вознесенской. А это уже вообще идеальные условия – экономия сорок рублей в месяц, и я, помню, стал иногда покупать книги, начала постепенно собираться библиотека. А ещё мы могли позволить себе раз в год сходить в ресторан, у нас даже сложилась традиция, своё место – «Узбекистан» на Неглинной, и тоже чаще всего зимой, в день рождения Веры. На девять рублей можно было заказать пир: манты, лагман, шашлык и бутылку красного креплёного вина. Даже ещё рубль на чай оставался. Это было незабываемо: мы объедались и счастливые, чуть подшофе выходили на улицу и брели к себе в общежитие.
В это время частым гостем был у нас Гена Ялович, молодой преподаватель Школы-студии МХАТ, который ассистировал Василию Осиповичу Топоркову в постановке водевиля на нашем курсе. Гена был всего на год старше меня, мы подружились, подолгу вели разговоры обо всём на свете, хотя, думаю, что приходил он к нам не столько ради роскоши человеческого общения, а потому что симпатизировал моей жене.
Именно благодаря Яловичу нам посчастливилось познакомиться с Высоцким: Гена учился с ним на одном курсе. Имя Высоцкого студентам было известно, но скорее в качестве одной из призрачных легенд Школы-студии МХАТ, ведь ещё неизвестны его песни, не сыграны большие роли.
И вот однажды Ялович привёл нас с Верой в свою компанию, где собирались его сокурсники, ставшие к тому времени актёрами московских театров, а многие даже успели сняться в кино. Все молодые, красивые, талантливые, остроумные. Собралась компания у Жоры Епифанцева, он увлекался живописью и два раза в год устраивал отчётную выставку в своей небольшой квартирке на Каретном ряду.
Я смотрел на своих старших коллег как на небожителей, прислушивался к разговорам: одни делились впечатлениями о съёмках, другие вспоминали репетиции в знаменитых театрах. Кто-то между делом поинтересовался: а где Володя? И в ответ услышал: в ванной – отмокает… Однокурсники опускали глаза, когда речь заходила о Высоцком. В отличие от большинства присутствующих его карьера провалилась – в спектакле «Аленький цветочек» театра Пушкина он исполнял роль Лешего. Кто-то вспомнил, как Володя явился на какую-то съёмку пьяным и его выгнали со скандалом, в общем, беда с Володей…
И вот через некоторое время Высоцкий, отмокший в ванной, появился за столом – злой, трезвый, глаза колючие. Он взял гитару, попробовал начать, но тут кто-то заговорил слишком громко, за что и был испепелён взглядом. А когда воцарилась тишина, Высоцкий запел, и все его успешные, состоявшиеся однокурсники как-то сразу померкли, ушли на второй план. Высоцкий спел всего пару песен, самых первых, по сути, ученических, но подействовали они на меня совершенно оглушающе, и поразила меня даже не актёрская манера, мощная подача, а уникальное, своеобразное чувство юмора. В компании однокурсников уже знали эти его несколько песен и подпевали: «Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном!»
Несколько раз после этой встречи я предлагал Гене Яловичу организовать, как сейчас бы выразились, батл между Высоцким и Фредом Соляновым, восторженным почитателем которого я был в то время. Фред, сочинявший весьма симпатичные песни, был моим приятелем, и мне казалось, что нужно обязательно их с Высоцким познакомить, что вообще всех талантливых бардов Советского Союза должна связать крепкая дружба.
