Однажды вечером мое укромное местечко оказалось занято: двое матросов устроились там покурить. Тогда я, неслышно ступая, отправился на бак. Остановившись там, где, как я надеялся, можно было не опасаться изваяния, я встревожился, увидев, что на палубе лежит, вытянувшись во весь рост, Кеннитссон. Я осторожно приблизился еще на пару шагов и понял, что глаза его закрыты, но грудь мерно вздымается и опускается, словно в глубоком сне.
Совершенный заговорил, понизив голос, как отец у постели спящего ребенка:
– Я знаю, что ты там.
– Я так и думал, что ты знаешь, – столь же тихо ответил я.
– Подойди ближе. Я хочу поговорить с тобой.
– Спасибо, но я лучше буду говорить отсюда.
– Как хочешь.
Я молча кивнул, опустился на корточки, привалившись спиной к фальшборту, запрокинул голову и стал смотреть на звезды.
– Что? – настойчиво спросил корабль. Изваяние, скрестив руки, полуобернулось ко мне.
Его лицо было так похоже на мое собственное за вычетом прожитых лет, что я говорил будто с самим собой.
– Когда-то, давным-давно, я пытался уйти от всего. От семьи, от своего долга. Какое-то время мне казалось, что это принесло мне счастье. Но только казалось.
– Ты имеешь в виду то, что я хочу стать собой. Снова стать двумя драконами, которые томятся в плену этой деревянной оболочки вот уже шесть ваших поколений.
– Да.
– Думаешь, это не принесет мне счастья?
– Не знаю. Мне просто кажется, ты еще можешь передумать. У тебя есть семья. Тебя любят. Ты…
– В неволе.
– Я знаю, каково это. Но…
– Я не собираюсь оставаться кораблем. Побереги силы, человек. – Он помолчал немного и добавил: – Пусть мы и похожи, но я – не ты. Моя жизнь сложилась совершенно иначе. И я не просил пробуждать меня, чтобы сделать слугой.
Мне хотелось сказать, что тоже вовсе не мечтал стать тем, кем меня сделала моя семья. Но потом подумалось: а правда ли это? Грудь Кеннитссона медленно поднималась и опускалась. Очень медленно.
Я попытался опуститься рядом с ним на колено, но корабль сказал:
– С ним все хорошо. Не буди его.
Маленький амулет с лицом его отца покоился у принца между ключицами. Тонкая серебряная цепочка врезалась в кожу. Мне было бы очень неприятно, если бы что-то вот так вот обвилось вокруг моей шеи.
– Ему амулет не доставляет неудобств.
– Амулет говорит с ним?
– Тебе-то что за дело? Это тебя не касается.
– Может, и касается.
«Ты идешь по тонкому льду, Фитц…» Может быть, лучше все-таки было бы обсудить это с Альтией, а не с кораблем…
Я набрал воздуха и осторожно начал:
– У тебя на борту есть девушка по имени Спарк. Она под моей защитой.
Корабль презрительно фыркнул:
– Я знаю ее. Она мне приятна. И она не то чтобы нуждается в твоей защите.
– Она очень способная, но я не хочу, чтобы ее вынудили защищать себя. И если уж на то пошло, не думаю, что Кеннитссону это сойдет с рук.
– На что ты намекаешь? – возмутился корабль, и я почувствовал, как он внезапно навалился на мои стены. Я запоздало укрепил свою защиту. Верхняя губа изваяния приподнялась в почти что волчьем оскале. – Ты смеешь так дурно думать о нем?
– Никогда не слышал, чтобы кто-то утверждал, что его отец не насиловал Альтию. А в амулете на шее Кеннитссона заключены мысли его отца. Разве у меня нет причин волноваться?
– Нет! Он – не его отец. Воспоминания отца не перешли к нему. – Корабль помолчал и зловеще добавил: – Они перешли ко мне. Я впитал их, чтобы они не достались никому другому.
И вдруг меня швырнули на палубу с такой силой, что я ободрал колени и ладони о необструганные доски. Попытался встать, но кто-то обрушился на меня, прижав всем весом, взяв горло в «замок» железной рукой.
Его борода оцарапала мне щеку, когда он прорычал:
– Экий нежный мальчонка! Брыкайся сколько хочешь, я тебя все равно объезжу. Люблю бодреньких жеребчиков.
Меня схватили за волосы и вдавили лицом в палубу. Я пытался разжать его хватку на горле, но мои пальцы беспомощно соскальзывали с толстой вышитой ткани его рубашки.
Я хотел закричать, но не хватало дыхания. Уперся ладонями в палубу и попробовал сбросить его с себя. Кто-то другой рассмеялся, когда насильник навалился на меня и сдавил горло, окончательно перекрыв воздух. Перед глазами у меня потемнело, и я с ужасом понял, что он собирается сделать со мной.
Я рывком пришел в себя, снова став Фитцем. Уронил руки, которыми вцепился в несуществующую лапищу у своего горла. Я тяжело дышал от боли и страха, доставшихся мне от того мальчика. С трудом поднялся на ноги. Во мне бушевали злость, смертельная обида и черный ужас, который был сильнее меня. «Это не повторится!» – поклялся я и окончательно стал собой. Это не моя боль. Не моя бессильная ярость, не мой стыд.
