– Нет, – ответил он с уверенностью. – Память драконов и память змей от вылупления из яйца до превращения в дракона – это то, что удерживает нас в целости. Мы ничего не забываем, если, конечно, не случается беды с коконом. Я сброшу эту оболочку и твое обличье, но всегда буду нести в себе ужасные воспоминания о том, что люди способны творить друг с другом просто забавы ради.
Я понял, что мне почти нечего ему ответить. Я посмотрел на спящего Кеннитссона:
– Так он никогда не узнает, через что прошел его отец.
– Он уже знает достаточно. Соркор и Этта рассказали ему то немногое, что знали сами. Носить в себе настоящие, живые воспоминания ему ни к чему. Зачем ему знать больше?
– Может, чтобы понять, почему его отец сделал то, что сделал?
– О! Ну вот ты теперь знаешь, через что прошел Кеннит в детстве. Легче ли от этого тебе стало понять то, что сделал Кеннит, став взрослым?
Я слушал биение своего сердца.
– Нет.
– Вот и я не понимаю. И он не поймет. Так зачем обременять его этой ношей?
– Возможно, чтобы он никогда не совершил ничего подобного?
– Этот кусочек драконьего кокона у него на шее, кусочек, на котором вырезано подобие Кеннита, его мать носила куда дольше, чем сам Кеннит. Ее сделали шлюхой еще в детстве. А Кеннит был первым человеком, от которого она увидела добро. Можешь себе представить, кем она его считала? Человека, спасшего ее от такой жизни?
– Не могу.
– Поверь мне, Кеннитссон знает об изнасилованиях куда больше, чем готов признать, и вряд ли станет творить с другим то, что ненавидела его мать. – Он глубоко вдохнул и выдохнул – воздух зашумел, как волна, накатывающаяся на мелкий песок. – Возможно, поэтому мать и повязала амулет так туго ему на шею, прежде чем пустить ко мне на борт.
Кеннитссон зашевелился. Перекатился, открыл глаза и молча уставился в небо. Я затаил дыхание и замер. Плащ был не самой надежной защитой. Он в точности повторял рисунок того, что было позади меня, но сейчас его трепал ветер, и я испугался, что представляю собой странное зрелище.
Но Кеннитссон не смотрел на меня. Он заговорил, обращаясь то ли к звездам, то ли к кораблю:
– Я должен был появиться на свет на этой палубе. И вырасти здесь. Я так много упустил.
– Мы оба многое упустили, – отозвался Совершенный. Голос его был нежен. – Но что было, то прошло, сын. Мы возьмем то, что оставила нам судьба, и сохраним это в своих сердцах навсегда.
– Ты превратишься в драконов и покинешь меня.
– Да.
Кеннитссон вздохнул:
– Ты даже не задумался, прежде чем ответить.
– Другого ответа быть просто не могло.
– А ты будешь возвращаться, чтобы повидать меня? Или просто улетишь раз и навсегда?
– Этого я не знаю. Разве такое можно знать заранее?
Кеннитссон почти с мальчишеской наивностью спросил:
– А как ты сам надеешься, что с тобой будет?
– Наверное, мне придется заново учиться быть драконом. И нас будет двое, я и не совсем я. О том, что будет дальше, я ничего не могу сказать. Скажу только, что те дни, которые нам остались, я буду с тобой.
Я тихо удалился. Этот разговор был не для моих ушей. Мне с лихвой хватало собственной боли; мне незачем было слушать, как еще одного ребенка бросает отец. К тому же я слишком задержался с изваянием. Янтарь, а может, и Спарк, наверное, уже спят. Я двинулся по палубе, временами замирая и держась подальше от людей. В темноте под палубой, у двери в каюту Янтарь, я тихо снял плащ, встряхнул и аккуратно сложил его. Потом тихо трижды постучал в дверь. Никто не ответил, и я тихонько толкнул ее.
Шут лежал навзничь на полу. Света из иллюминатора едва хватало, чтобы разглядеть его.
– Фитц, – тепло приветствовал он меня.
Я посмотрел на него, потом на верхнюю койку:
– А где Спарк?
– На вахте. А ты что, опять брал бабочковый плащ?
– Как ты узнал?
– Я слышал тихий хлопок за дверью. Как будто кто-то встряхнул ткань. Я подумал, что это мог быть плащ, и ты только что подтвердил мою догадку. Куда ты ходил на разведку?
– Я не ходил на разведку. Просто это единственный способ побыть одному. Оставаться невидимым, даже когда рядом кто-то есть. Но я говорил с Совершенным.
– Опасный способ убить время. Отойди, пожалуйста.
Я попятился и прижался спиной к двери. Шут резко подтянул колени к груди и попытался из этого положения вскочить на ноги. Но не смог и рухнул боком на койку так тяжело, что наверняка остались синяки. Он не издал ни единого звука, медленно встал и сел на край койки.
– Пока не получается. Но получится.
– Уверен, что получится.
Если вообще возможно чего-то добиться одной только силой воли, Шут освоит свои старые трюки.
Я пошарил под койкой и вытащил свой старый мешок. Проверив, не перевернулся ли огневой кирпич Элдерлингов, положил рядом с ним плащ-бабочку. Сунул руку глубже, под сложенную одежду и тетрадки Би. Проверил, на месте ли флаконы с Серебром, пощупав их сквозь ткань, в которую они были завернуты. Гремучие горшки Чейда лежали на самом дне.
Сложив вещи обратно так, чтобы никакой беды не случилось, я небрежно спросил:
– Ничего больше не снилось, Шут?
Он хмыкнул, не желая отвечать. Потом проговорил:
