– Кеннитссон ничего этого не знает, – мягко продолжал корабль, словно и не обрушивал на меня бурю воспоминаний. – Не уходи, человек-олень. Постой там, и я покажу тебе еще картинок из детства Кеннита. У меня их много. Я помню, как он полз, истерзанный, истекающий кровью, туда, где Игрот не мог до него добраться. Ночи, когда он метался в жару, дни, когда его глаза были такими заплывшими от побоев, что едва открывались. Позволь мне разделить с тобой мои теплые семейные воспоминания.
От его слов мне стало дурно, но я только разозлился еще больше:
– Если он… если с ним самим такое творили, почему он сам поступил с Альтией так же? Как мог он превратиться в такое же чудовище?
– Интересно: ты ведь человек, как и он, однако, как и я, не можешь понять этого. Возможно, это был его единственный способ избавиться от прошлого. Чтобы перестать быть жертвой, он должен был стать… зверем? Ты даже представить не можешь, как он сражался с чудовищами, осаждавшими его сны. Как изо всех сил пытался стать не таким, как Игрот. Игрот иногда строил из себя утонченного аристократа. Понятия не имею, откуда взялась эта личина.
Кеннит никогда не понимал, зачем Игрот заставлял его делать то или другое. Наряжал его в кружевную рубашку и велел прислуживать за столом, а потом избивал и срывал с него наряд. Это Кеннит изрубил мое лицо. Ты знал? Я тогда держал его на руках. Игрот хохотал, глядя, как Кеннит рубит топором мои глаза. Таков был уговор: Кеннит ослепит меня и Игрот не будет его больше насиловать. Но Игрот никогда не держал слова. А вот мы держали. Ох, как же мы хранили верность клятвам, которые дали друг другу темными кровавыми ночами!
Корабль скрипнул зубами. На меня накатила волна чужих переживаний, но сердце забилось быстрее, и я стал дышать коротко и часто. «Странно, – подумал я, – что сюда еще не прибежали Альтия и Брэшен».
Корабль подслушал мою мысль и ответил:
– О, они догадываются и подозревают, но не знают всего, что происходит у меня на борту. Вот и наш разговор останется для них тайной. Столько лет, столько лет я жил в плену этого тела и в плену страданий истерзанного мальчика. А потом настал день, когда мы убили их. Кеннит собрал щепу, оставшуюся от моего лица, измельчил в пыль и подмешал им в похлебку. И когда они захлебывались рвотой, когда ползали, обхватив живот, не в силах встать на ноги, он лишил их жизни тем же самым топором, что ослепил меня. Он убил их одного за другим, и их кровь и память впитались в мои доски. Каждый, кто был свидетелем его позора и унижений, ощутил этот топор. И последним – Игрот. Как же ласково Кеннит оскопил его… И все это я тоже помню, человек-олень. – Он на время умолк, отвернулся от меня и стал смотреть на воду впереди. – Можешь ты это вообразить? Каково это – беспомощно смотреть, как юное создание, которое ты любишь, мучают и унижают? Смотреть и не иметь возможности убить его мучителя, не убив его самого? Снова и снова я забирал у него воспоминания. Дважды я забирал его и прятал его в себе, пока он не исцелялся душой достаточно, чтобы вернуться в собственное тело. Я мог сделать так, чтобы эти воспоминания померкли в его разуме, но стереть их не мог.
Голос корабля доносился словно издалека, когда он рассказывал о делах столетней давности.
– Кеннит не мог жить с этими воспоминаниями. Ему бы пришлось убить себя. Поэтому он убил меня вместо себя. Так мы договорились. Я хотел жить с этой памятью не больше, чем Кеннит. Мы убили их всех, одного за другим, и Игрота – последним. Потом Кеннит взял немалую долю добычи, что нашлась на борту, сел в лодку и стал смотреть, как я опрокидываюсь и набираю воду. Я хотел умереть. Я честно пытался. Я думал, у меня получится. Но мне не нужен воздух, не нужна пища. Я висел под водой вниз головой. Волны играли мной, потом меня подхватило течение. И когда я понял, что оно несет меня домой, то не стал противиться. Меня нашли плавающим килем вверх в проливе, ведущем в Удачнинскую гавань. Я мешал проходу кораблей. Меня вытащили на берег и приковали к суше. «Безумный корабль» звали меня. Отверженный. Там меня и нашли Альтия, Янтарь и Брэшен.
В ясном ночном небе над нами сияли звезды; корабль плавно резал волны, подгоняемый легким, но постоянным ветром. Легко было представить, что, кроме нас, в мире не осталось ни одной живой души. Молодой человек на палубе не шелохнулся за все это время. Может, это Совершенный погрузил его в такой глубокий сон? Многое ли из того, что узнал я, он поведал Кеннитссону? И почему решил поделиться этим со мной?
– Ничего из этого я ему не передам, – сказал корабль. – Когда я превращусь в драконов, я унесу все с собой.
– Думаешь, человеческие воспоминания померкнут, когда ты станешь драконами?
