В Рочегодске воскресный день, когда погода позволяет выбраться на пляж, — праздник. За лето выпадает три-четыре таких воскресенья, но, случается, и ни одного. В этом году теплые дни пришлись на июнь. Катер не успевал перевозить людей через реку.
Белозеровы с Корчемахами выбрались на пляж поздно, устроились подальше от берега.
Берег звенел тысячами голосов. Стучали волейбольными мячами, став в круги, парни и девчата. Ближе к ивнякам расположились группами семейные.
Белозеров лежал на солнцепеке, набросив на голову полотенце. На его спине яростно топталась Светланка, проверяя прочность отцовских ребер. Белозеров, покряхтывая, терпел, пока она не начала с разбегу прыгать на него. Нина дала ей шлепка и отправила к Маше, сооружавшей с сыном Корчемах крепость из песка.
Белозеров перевернулся на спину, надвинул полотенце на глаза, замер, наслаждаясь жарой и покоем.
Нина долго молчать не способна. Сначала она зашевелилась на песке, и Белозеров, не глядя, определил, что жена легла на бок и приподняла голову, опираясь на локоть. «Сейчас начнет», — подумал он, и точно, Нина спросила:
— Как там Шанин?
Белозеров чувствовал, что Нина смотрит на него, но не открыл рта: ей ведь безразлично, кто поддержит разговор, лишь бы заговорили. И тема Нине не важна, она могла бы спросить о чем угодно — суть была не в значении сказанных слов, а в том, чтобы они были сказаны.
Ответил Нине Корчемаха.
— Шанин всегда Шанин. Мудр, как Соломон, хитер, как лиса, имеет хватку тигра, реакцию электронного устройства и смотрит на сто лет вперед. Алексей Алексеевич имел неосторожность выразить несогласие с Шаниным — за это он поручил ему пустить ТЭЦ-два. Гениальный шанинский ход! Он ее в срок не пустит, получит фитиль и больше не будет рыпаться, признает непререкаемый авторитет Шанина.
— Алексей, что у тебя произошло? — в голосе Нины была тревога.
Белозеров повернулся в сторону Корчемахи:
— А если я пущу ТЭЦ?
— Вы безумно храбрый человек, — оценил Корчемаха. — Если вы пустите ТЭЦ, я предсказываю вам головокружительную карьеру. Я сам этим займусь, — торжественно объявил он, вытаскивая из песка бутылку пива. — Я сделаю из вас фигуру.
Белозеров подставил стакан.
— Можно полюбопытствовать, как вы это сделаете?
— Болтун! — сказала Корчемахе его жена.
Нина прислушивалась к разговору с напряженным интересом.
— Я буду вас наставлять, как малое дитя, — серьезно ответил Корчемаха. — Наставление первое: никогда не перечьте Шанину и не предлагайте того, что ему не нравится. Что бы ни было у вас на душе, на лице должно быть написано: «Ура Шанину!»
— Корчемаха, я прожила с тобой двадцать лет и не знала, что ты такой мудрый, — съязвила жена. — Теперь я понимаю, как ты из телефониста стал директором. Ты мне противен, карьерист и подхалим Корчемаха!
Корчемаха вытер майкой пот на плечах.
— Ганка, я еще мудрей, чем ты думаешь, — засмеялся он. — Я сделал карьеру не у Шанина, а у Афанасия Ивановича Замкового. Я каждый месяц предлагал ему новшества и не стеснялся возражать. «Мыслящий и принципиальный человек», — говорил обо мне Афанасий Иванович, и он сделал меня сначала мастером, а потом начальником цеха. К Шанину я перешел уже
— Вы себе противоречите, — сказал Белозеров. — По-вашему, Шанин поручил мне пустить ТЭЦ с воспитательной целью. Я терплю фиаско, Шанин доволен, все весело смеются. Так? Но если я фиаско не терплю, значит, Шанин не может быть доволен? Как же вы в таком случае организуете мне карьеру? Через голову Шанина?
На лице Корчемахи появилось недоуменное выражение, он всплеснул руками и воскликнул:
— Ваша правда, Алексей Алексеевич, ваша святая правда! Как же я до этого не додумался! Давно не встречал людей, которые видят, дальше, чем я! Вот голова так голова! Как у Шанина! Значит, полный отбой, никаких пусков в срок, задержать, сорвать! Шанин должен быть доволен!
— Алексей, ТЭЦ не пускать, ясно? — приказала Нина.
— Ни в коем случае, — сказал Белозеров. — Я не дурак!
Лежать было уже невмоготу, по шее, по плечам ползли струйки пота.
— Окунемся? — предложил Белозеров.
Его никто не поддержал, Белозеров пошел к реке один. У воды он постоял, глядя на противоположный берег. Там от ажурного здания речного вокзала спускалась террасами вниз широкая лестница, по ее сторонам зеленели тополя. Вправо на полкилометра раскинулся березовый парк, а за ним тянулись стушеванные сизой дымкой склады речного порта, серели новые жилые пятиэтажные дома. Влево от вокзала продолжал жить старый город — деревянные избы, до окон вросшие в землю, спускались почти к самой воде.
