— Его это наверняка весьма раздражает.
— А мне нравится его раздражать.
— Кажется, у вас идеальные отношения, — сказала Лиллиан, выбирая из швейной корзины новую катушку.
— Можно тебя кое о чем спросить?
— Конечно, — откликнулась ока, подливая себе чаю.
— Родители… они были счастливы вместе?
— Ты же вряд ли станешь прислушиваться к советам своей старой тетки. — Тетушка Лиллиан молча встала из-за стола и, подойдя к гардеробу красного дерева, вытащила из нижнего ящика приготовленную для починки скатерть.
— Ах, тетушка, всем бы нам быть такими молодыми, как ты, — это было откровенной лестью, но Иэн знал, что тетушка не сможет не поддаться.
— Да ну тебя, — сказала Лиллиан, неожиданно переходя к своему глазговскому акценту.
— Что за совет, тетушка?
— Оставь мертвых лежать в покое. Только зря себя мучаешь.
— Ты говоришь, как главный инспектор Крауфорд.
— Тогда он мудрей, чем я думала.
Иэн поднялся с места, подошел к окну и, отдернув штору, поднял глаза к холодной жестокой луне, с ухмылкой уставившейся на него со своего бесконечно далекого насеста в ночном небе.
— Ты с тем же успехом можешь попросить луну не светить, тетушка.
Она покачала головой:
— Ты сын своей матери, благослови Господь душу Эмили. Она была упрямой, как и положено шотландке.
— А ты? — Иэн повернулся от окна.
Она вскинула бровь и выпрямилась в кресле:
— А я — упорная. Чувствуешь разницу?
— Я знаю, что ты не веришь в Бога, да только благослови тебя Господь, тетушка. — Иэн откинул голову и громко расхохотался.
— А сам-то веришь? — Лиллиан улыбнулась и принялась продевать в иголку новую нитку.
— Мне этот вопрос кажется не имеющим значения.
— Вопрос о существовании добра и зла?
— Я не понимаю, при чем тут Бог. Если ты добродетелен лишь для того, чтобы избежать проклятия и оказаться в раю, разве это не означает, что ты думаешь лишь о самом себе?
— Твой брат так же думает?
Иэн быстро взглянул на нее, но Лиллиан была полностью поглощена работой — возможно, чтобы избежать его взгляда.
— Не знаю.
— Он был таким блестящим юношей, — вздохнула Лиллиан, подметывая край скатерти.
— Он чертов гений, — пробормотал Иэн. — Но это его не оправдывает.
— Отчего ты так жесток к брату? Он очень тяжело переживал гибель родителей.
— А я нет?
— У Дональда не такой сильный характер. — Лиллиан отодвинула шитье и накрыла руку племянника своей. — Он ведь всегда был легковозбудимым и чересчур чувствительным мальчиком, ему досталась мрачность твоего отца. А ты больше похож на мать. Это ж она была краеугольным камнем всей семьи.
— Дональд гораздо умней меня.
Лиллиан грустно улыбнулась:
— Порой чем ты умней, тем сложней быть счастливым.
— Я не про счастье говорю, а про то, что надо делать дело.
— Так, может, Дональд и делает то, что должен делать прямо сейчас? — Лиллиан положила руку на плечо Иэну.
Иэн взглянул в ее участливые голубые глаза и вздохнул:
— Ах, тетя, если бы все люди были как ты!
— Что ж, — сказала она, — я рада, что ты наконец-то смог оценить меня по достоинству. И скажи своему начальнику, что я с радостью принимаю предложение. Еще чаю?
Замерший на пустынной темной улице человек поднял взгляд к башням Эдинбургского замка, свет которых тускло пробивался сквозь пелену тумана. Его левая рука сжимала в кармане шелковый шарф. Вечер воскресенья был не лучшим временем для охоты, к тому же после дождя, заливавшего город всю предыдущую неделю, кругом было сыро и воняло плесенью. Вконец измученные скверной погодой горожане думать забыли о пабах. Все сидели по домам перед каминами, тепло укутавшись и прихлебывая сдобренный виски чай или горячий ром. Слабаки никчемные, подумал он, глядя, как выскочившая из-за мусорного ящика жирная крыса протискивается между прутьями канализационной решетки.
Он зашел в укромный проулок, и в этот момент снова начал накрапывать колючий мелкий дождь. Остановившись у бочки, до краев заполненной дождевой водой, он стряхнул со своего пальто несколько капель и привалился к холодной каменной стене. Он вожделенно перебирал пальцами шарф в своем кармане. Такой ночью вести дела было опасно — слишком уж тихо в городе, его легко может заметить кто-нибудь. Когда улицы кишат праздными гуляками, вероятность выделиться из толпы и остаться в чьей-то памяти гораздо меньше. Осторожность, являющаяся, как известно, лучшей частью доблести, была и неотъемлемой частью свода его собственных правил.
Когда случайный прохожий замечал в пустынном винде или клоузе распростертую на земле фигуру, то чаще всего полагал, что это очередной упившийся бродяга — обыденное зрелище, нечего и глядеть. А он любил постоять рядом с трупом, наслаждаясь своим триумфом. А еще, когда кто-то все же решался подойти, он был достаточно близко, чтобы видеть изумление и ужас на лице обнаружившего дело его рук. К моменту же прибытия полиции он был уже далеко — не стоило искушать удачу.
