Теперь старшие беспутные сыновья Артазостры и Поликсены в ссоре; но Артазостра перед любимой подругой чиста. И им, двум матерям и родственницам, надлежит блюсти мир, пока не случилось непоправимое.
Артазостра кликнула служанку и велела позвать евнуха Фарзана, если тот не занят. Он служил княжне писцом и почитал это за честь.
Она надиктует сначала письма Масистру и своему сыну, а потом - Поликсене. Позже может оказаться слишком поздно.
***
Масистр устроил в честь двоих эллинов превосходный обед, но сам ел немного, и больше говорил и слушал. Правда, Никострату и Мелосу мало что было сказать этому захватчику; и, к стыду своему, они недостаточно знали, чтобы ему возражать. Масистр предвидел это и завладел разговором, рассказывая о том, как он управляет Ионией, какие меры принимает против бунтовщиков и преступников, какие общие законы соблюдаются для всех ионийцев, для свободных и рабов, каков порядок сбора налогов…
Никострат хмуро слушал перса, и несколько раз порывался ответить; но понимал, что достойно ответить не сможет. Лишь однажды он дерзко заявил, что эллины никогда не примут персидских обычаев, - не только потому, что не покорятся завоевателям, но и потому, что сыны и дочери Эллады даже перед богами своими не простираются ниц…
Масистр улыбнулся этому, точно детскому недомыслию. И сказал - а стоят ли боги эллинов того, чтобы перед ними простираться?
Они прогостили у сатрапа несколько дней, пока корабли не были готовы в путь. Юноши понимали, что Масистр защищает их от Дариона; и испытывали невольную благодарность.
Перс не обманул гостей и в другом - он заставил Дариона отдать Никострату его долю сокровищ, часть деньгами, малоазийскими и персидскими драхмами, а часть драгоценными кубками и блюдами. Никострат никогда не был и не собирался становиться корыстолюбцем; но как распорядиться этими средствами, уже придумал. Он купит себе в предместьях Коринфа землю, потому что жизнь там дорогая: только знатный человек мог стать гражданином, защищающим город с оружием в руках, - и только гражданин мог заставить эллинов себя слушать… Отобранные мечи и ножи им вернули; но ему и Мелосу также понадобятся хорошие доспехи и кони.
Мелос горячо поддержал друга. Они поедут в Коринф вместе и вместе займутся обустройством. Пока что прикроются вымышленными именами.
Они сочинили послание семье. Никострат писать не любил и не очень-то умел изливать свои чувства; и иониец написал полное любви письмо от них обоих. Рассказал вкратце об их планах; и отдельное нежное послание составил для Фрины.
Мелос уповал, что жена и дочь здоровы и еще какое-то время смогут обойтись без него. Он очень нужен сейчас царевичу.
Мелос сожалел, что не сможет отправиться в Эритрею и проведать родителей; испытывая к Масистру большую признательность, чем Никострат, иониец даже сказал хозяину о своем желании. Масистр любезно ответил, что нет ничего легче, - он учредил в Ионии такую же конную почту, как и в Персии, и его посланник быстро доберется до дома этих людей.
Юноша чуть было не пустился в объяснения; но вовремя прикусил язык. Нет, он никогда не выдаст этому сатрапу, как бы хорош тот ни был, где живет его семья!..
Масистр, казалось, был оскорблен; но скоро перестал сердиться. Сам он на месте своих противников вел бы себя точно так же.
Перс проводил их в гавань. Он давал им не только корабль, но и охрану из ионийцев, чтобы в Коринфе юноши сразу же не лишились и богатств своих, и жизней. Услышав о таком предприятии, плыть с царевичем и его другом напросились оба киренских моряка, которые отважно вступились за них, когда они попали к Дариону. Никострат и особенно Мелос были очень рады этой поддержке. Вот так образуется эллинское братство!
Оглядев Гераклейскую бухту, друзья увидели не только Масистра и его конную свиту из персов, но и Дариона. Они почти не удивились. Дарион, судя по его лицу, ничуть не раскаялся в своей подлости и только укрепился в ненависти к сопернику.
Вид сына Артазостры предвещал скорую расправу. Но ведь он, несомненно, знал, что двое эллинов, верные своему слову, не вернутся в Ионию, пока в ней правит Масистр!
Мелос посмотрел на мощного сатрапа, сидевшего на таком же могучем коне; и ему неожиданно стало страшно. Не за себя и за Никострата - а за Масистра. Перс испытывал к ним искреннюю приязнь, потому что мужественные люди любят подобных себе; и Мелос понимал теперь, что те, кто привык убивать чужими руками, гораздо хуже воинов, которые сами, что ни день, встречаются со смертью…
Мелос не мог поделиться этими мыслями с другом; хотя он понимал, что лаконцу, после гостеприимства Масистра, тоже очень не по себе. И тогда иониец поклонился сатрапу, не умея иначе выразить свои чувства.
Масистр улыбнулся и склонил голову в ответ.
Друзья взошли на корабль, и следом за ними поднялась их стража. Киренские моряки уже были там, и налетели на юношей с радостными приветствиями.
Но царевич и Мелос не могли сейчас откликнуться на чувства товарищей - они смотрели на Масистра и молодого тирана Милета, пока те со своей свитой не развернули коней и не скрылись из виду.
