- Может быть, и не в Коринф… но на греческую землю, - задумчиво ответила Поликсена. - Ты ведь не хочешь, чтобы твоя дочь выросла в Египте, а внуки стали египтянами?
- А ты?.. - спросила в ответ Фрина.
Вспомнив, что ее собственный сын - египтянин наполовину, и сама она замужем за египтянином и жрецом, Поликсена засмеялась; потом прижала к губам руку и замолчала. Если она умрет здесь… Тураи, заботливейший из мужей, прикажет ее бальзамировать, и она навеки упокоится в пустыне с чужими надменными мертвецами.
- Что же такое я думаю, - коринфянка сжала пальцами виски. - Не смотри на меня, девочка, меня обуяли злые духи!
- О, я все понимаю!..
Фрина бросилась к матери и впервые за долгое время пылко обняла ее.
- Я все понимаю, - повторила она дрогнувшим голосом. - И я не буду больше жаловаться!
Конечно же, будет; но такое обещание было Поликсене очень дорого. Она улыбнулась и поцеловала дочь в теплую, как у младенца, светлую маковку.
- Я знаю, кому сейчас понадобится наше сочувствие, и особенно твое. У Ити-Тауи тяжело болен отец, а другой родни, кроме нас, она не знает!
- Ах, ведь и правда! - воскликнула Фрина.
Афинянка покраснела, набравшись отваги.
- Я пойду к самому Уджагорресенту, пока он здесь, - пусть разрешит Ити-Тауи приехать ко мне!
Уджагорресент дождался дочь, и был рад ее приезду. Египтяне какое-то время говорили в комнате гостя наверху, закрывшись от всех. Потом царский казначей спустился и сказал Поликсене, что отбывает в Саис. Он благодарил ее за отдых, который она ему даровала…
А Поликсена, глядя на Уджагорресента, думала, что это последний земной отдых от забот, который тот мог себе позволить.
Уджагорресент отплыл на север в тот же день. Поликсена хотела проводить его, но египтянин не позволил это никому, кроме дочери. Все обитатели усадьбы, сгрудившись у пруда около дома, провожали глазами старого жреца и юную жрицу вечносущей Нейт: они шли медленно, в священном молчании. А скрывшись за пальмами, конечно, завели речь о том, чего никому более не следовало знать…
Ити-Тауи вернулась спустя долгое время. Фрина в одиночестве стояла у пруда, ожидая подругу, - египтянка шла, держась очень прямо, как нубийки, привыкшие носить на голове сосуды с водой; и взгляд ее все еще был устремлен в сферы, недоступные чужеземке. Фрина уже подумала, что дочь Уджагорресента пройдет мимо, не заметив ее; но когда афинянка шагнула навстречу, взгляд Ити-Тауи прояснился, и она улыбнулась. Печальной и строгой улыбкой.
- Отец умирает, - просто сказала она слова, которых Фрина ожидала.
- О, - воскликнула эллинка. Она простерла руки, и Ити-Тауи позволила себя обнять. Но юная жрица все еще мысленно пребывала с отцом.
- Он давно готовится к своему путешествию… но сейчас сказал мне, что не может представить себе человека, который успел бы к этому приготовиться.
- Я понимаю, - воскликнула Фрина, как недавно в разговоре с матерью. Но Ити-Тауи только покачала головой. Египтянка взяла ее под руку.
- Пойдем в дом и поговорим о живых, - сказала она. И Фрина подчинилась властности младшей подруги, грустно и восхищенно удивляясь, как изменило ту египетское воспитание.
Письмо Артазостры прибыло почти одновременно с удручающими новостями из Саиса. Уджагорресент перенес тяжелый сердечный припадок, и едва мог подниматься с постели: он затворился в своем доме во владениях храма Нейт. Как будто уставший от жизни сын вернулся к бессмертной матери, прильнув к ее рукам…
Царский казначей срочно требовал к себе дочь. Ити-Тауи немедленно приказала служанкам собирать ее вещи, но сама осталась в усадьбе, пока не было прочитано письмо из Азии. Для этого хозяйка собрала в трапезной всех домочадцев, поскольку предложения персидской княжны касались каждого.
Дочь Уджагорресента, насупив брови и выпрямившись на стуле, выслушала, как Поликсена читает вслух те строки, которые можно было огласить. Вдова ее брата предлагала эллинке и всей ее свите убежище в Азии, под крылом у Дария, в связи с болезнью Уджагорресента…
- Эти вести немного запоздали, - сказала побледневшая Ити-Тауи, когда чтение было закончено. Египтянка стремительно поднялась с места, удивительно похожая на божественную мать. - Ты ведь не предпримешь ничего прямо сейчас, царица? - спросила она Поликсену.
- Нет… - Поликсена покачала головой, неприятно задетая церемонностью своей воспитанницы; она была оглушена всем тем, что обрушилось на нее в такой короткий срок. - Конечно же, нет, нам всем нужно время! И ничего еще не случилось, - прибавила она.
Коринфянка подарила Ити-Тауи принужденную улыбку.
- Я понимаю, о чем ты спрашиваешь. Можешь ли ты сейчас уехать к отцу, чтобы потом вернуться к нам!
- Да, - сказала Ити-Тауи, выше подняв голову.
