- Время всегда такое, - усмехнулась коринфянка. - А что, вам теперь очень неспокойно за свои дома?
Она надеялась таким путем узнать что-нибудь про Дариона. Но иониец ее понял и ответил без всяких околичностей.
- Нехорош этот твой племянник, царица. Вроде и разумно правит, за порядком смотрит, без вины не наказывает, а все как из-под палки. Иногда вот тиранствует ни с того ни с сего - нескольких придворных сам замучил, для устрашения, как чуть не сделал с твоим сыном…
- Дариону не нравится, что он до сих пор так мало значит, - недобро улыбнулась Поликсена. - Ведь он должен был бы подгрести под себя всю Ионию! А пока что ему даже не поручают серьезных дел, не так ли?
Иониец пожал плечами.
- Послов в Милете он принимает… И несколько раз ловил бунтовщиков, в том году со своими персами сам схватил четверых, которые на него покушались. Их всех по приказу Дариона насадили на колья перед воротами дворца и оставили умирать, а потом продержали трупы на солнце еще пятеро суток…
Рассказчик почесал нос, кривясь.
- А было лето, и вонища - люди падали в обморок.
Поликсена передернула плечами.
- Недурно, - заметила она. - Впрочем, в этом я его понимаю.
Ей и самой, когда она была персидской наместницей, приходилось прибегать к крутым мерам. Казнить неслыханными в Элладе способами…
Все же Поликсена попыталась уговорить посланника своего сына, чтобы тот перед возвращением на родину отвез в Коринф ответ на его письмо. Но ничего не подействовало: это лучше всяких слов убедило Поликсену, какого мнения ионийцы о новом молодом правителе.
Поликсена решила, что пошлет письмо в Элладу из Навкратиса, с одним из купцов, - у нее еще оставались в Египте такие знакомые. Но ее что-то беспокоило в послании Никострата - не то, что он написал, а то, о чем умолчал… Сын как будто недоговаривал что-то важное.
Она дождется следующего письма - Никострат найдет способ его послать; может, тогда все прояснится. Своими мыслями с мужем Поликсена в этот раз не поделилась.
Однако же они вместе обдумали ответ Артазостре. Поликсена почти не держала на персиянку зла за поведение ее старшего сына: эллинка понимала, что Дарион от материнских рук давно отбился. Поликсена написала вдове брата по-гречески, без льстивых и тяжеловесных оборотов, которыми украшали речь азиаты и сама Артазостра: обращение княжны к старой подруге растянулось как длинное золотое ожерелье. Поликсена же на эллинский манер пожелала Артазостре радости и здоровья, коротко описала свою жизнь в Дельте, сердечно поблагодарила за приглашение… но сказала, что, пока не возникло крайней необходимости, она и ее последние подданные останутся там где есть.
- Конечно, персиянка все поймет, - сказал Тураи, когда письмо было запечатано и вручено вестнику.
- Без сомнения, - ответила Поликсена, невесело улыбнувшись. - Мой сын в Коринфе, и он продолжает действовать… Еще немного - и мы с Артазострой станем лютыми врагами: хотя ни я, ни она не хотим этого!..
Эллинка отерла слезу.
- Вот так получается… этим кончилось все, что начал мой брат, лучший из людей!
Вскоре после того, как состоялись похороны Уджагорресента, Поликсена получила второе письмо от Никострата: ее сын совершенствовал свои навыки. Не только умение излагать - он теперь шлифовал и воинское искусство: Никострат и Мелос заказали себе хорошие доспехи, и их взяли в филу… Они каждый день упражнялись с другими молодыми мужами и юношами в палестре, и принимали их хорошо. В завершение Никострат в своей скупой манере похвалил соплеменников матери.
Мелос прилагал к письму царевича собственное послание, в котором описывал красоты Коринфа, его храмы, бани, гипподром, превозносил вкус коринфян. Мелос упоминал и гетер - сказал, что знаменитые свободные женщины города несколько раз приглашали их с Никостратом на симпосионы, где услаждали гостей искусной беседой, стихами и музыкой. Ничего подобного они еще не видели…
Письма были разными, как отличались характеры молодых людей; их послания поочередно открывали разные стороны жизни Коринфа, как будто боевой пеан* сменился лирической песней. И все же эти мотивы вплетались друг в друга. Тут только Поликсена поняла, что не давало ей покоя.
Она пошла сказать мужу: теперь ей нужен был тот, кто бы ее выслушал!
- Тебе не кажется, что дети что-то утаивают от меня? Они стараются писать подробно, но как будто умышленно обходят главное… Я до сих пор помню, как Никострат взбаламутил и Спарту, и Афины за моей спиной!
Египтянин остро взглянул на жену.
- А теперь что тебе представляется?
- Так значит, и ты это увидел? - воскликнула Поликсена.
Она сложила руки на груди.
- Я вот чего боюсь, муж мой. А если кто-нибудь из них все же связался с гетерой… влюбился? В моем городе гетеры богаты и изменчивы, как везде, - но в Коринфе особенно… Никострат может пасть жертвой продажной женщины, при всем своем уме! Ведь он до сих пор был так чист!
- Я не думаю, что Никострат может стать жертвой женщины, - только добровольной, - заметил египтянин. - И сердца людей он видит. Хотя он мог влюбиться в гетеру, в этом я согласен с тобой.
