Долгое время собеседники молчали, глядя друг на друга. “Тебе тоже выгодно, чтобы несколько тысяч твоих воинов полегло под стенами, - прочел Мануш в глазах царицы. - Тебе нужно удержаться здесь и не допустить голодных бунтов - и повальных болезней, которые начинаются во всяком плохо устроенном огромном лагере. А мне выгодно, чтобы вы как следует потрепали моих соплеменников и заставили их отступить!”
Наконец Мануш спросил:
- Впереди спартанского войска пойдет твой старший сын, не правда ли?
Поликсена медленно наклонила голову.
- Да. Он очень давно мечтает сразиться с персами, вот так - со всем искусством воинов Лакедемона. А для спартанцев, как ты знаешь сам, нет смерти почетней и желанней, чем пасть в строю… Но я надеюсь, что Никострат останется жив.
В глазах Мануша промелькнули изумление, одобрение, предвкушение - все сразу. Воевода засмеялся, а потом стал очень серьезен.
- Ты хороший царь, - сказал он.
Поликсене сперва показалось, что перс обмолвился. Но нет, Мануш подразумевал именно это: он назвал ее “царь”, а не “царица”. И она понимала, что означает такая похвала в устах азиата.
Поликсена холодно улыбнулась.
- Теперь я должна идти. А вы уж не подведите меня.
Когда она с помощью двоих мужчин дошла до носилок и села, то обнаружила, что на повязке выступила кровь. Обратно до дворца наместница ехала, опустив полог.
========== Глава 192 ==========
Мануш хорошо понял намеки Поликсены - и даже, возможно, простер мысль еще далее своей повелительницы. Разумеется, он быстро узнал, каков из себя Никострат, а также - с кем сын царицы водится и кому подчиняется. Шпионам персидского военачальника, вдобавок, удалось подслушать планы спартанцев, поскольку таиться Равные не привыкли.
Поликсена не ошиблась, и прозорливость коринфянки восхитила Мануша во время их разговора: греки собирались вести наступление именно так, поставив спартанцев впереди - превратив их в острие своего копья. Со своими щитами спартиаты управлялись очень умело, и закрываться от стрел, идя в атаку, натренировались в фиванском лагере. Эвримах даже специально приглашал для этого лучников.
На закате того дня, когда состоялся столь важный разговор между Поликсеной и ее главнокомандующим, Эвримах отозвал Никострата в сторону для не менее важного разговора. Хотя формально Никострат и считался начальником моры, - значительно главнее своего эномотарха, - никто из двоих никогда не сомневался, кто старший в спартанском войске.
- Ты всегда возглавлял атаку во время учений, - сказал спартиат, глядя Никострату в лицо. - Но, как ты сам убедился, настоящая война - это совсем другое.
- Я хорошо это знаю, господин, - Никострат не выдержал и непочтительно рассмеялся. - А теперь ты хочешь сказать мне, что возглавлять моих воинов я больше не гожусь? Меня отстраняют?..
Эвримах подошел к нему и приобнял за плечи; или, вернее сказать, возложил на плечи воспитанника свою тяжелую руку, так что у Никострата дрогнули колени.
- Только если ты сам скажешь мне, что более не годен и не желаешь этого. А я думаю, что годен - и желаешь, - сказал спартанец, вглядываясь в лицо сына Поликсены. - Ты ведь уже хорошо умеешь владеть своим страхом, правда?
Никострат кивнул. Завистливые невежды распространяли о воинах Лакедемона слухи, будто страх им неведом вовсе, возможно, по причине какого-то природного изъяна; а на самом деле для преодоления этой человеческой слабости у спартанцев существовала целая наука.
- Главное для тебя - не споткнуться, когда вы побежите, и не уронить щит, - Эвримах сжал плечо Никострата. - Ты знаешь, какая сила у тебя за спиной, и вместе мы будем непобедимы. Ты встанешь в третьем ряду, а я в четвертом, слева, и буду прикрывать тебя!
- В третьем? Так я пойду не первым? - Никострат изумился.
Эномотарх качнул головой.
- Нет… и не только потому, что ты недостаточно опытен. Думаю, персы давно знают о сыне Поликсены, и убить или пленить тебя для них было бы очень заманчиво. Так что не следует привлекать к тебе чрезмерное внимание.
- Понимаю, - отозвался Никострат. Хотя мысль, что ради него спартиаты будут жертвовать собой, отводя глаза врагу, была весьма неприятна… почти унизительна.
Он отступил от Эвримаха и скрестил руки на груди.
- Я сильно беспокоюсь за мать, даже если она жива, - сказал Никострат. Он заговорил об этом, чтобы отвлечься от собственной невыигрышной роли; а потом понял, что говорит правду. Судьба матери и ее домочадцев его по-прежнему тревожила больше всего остального. - Мы часто обсуждали, как будем брать Милет, господин… а о том, как мы поведем себя, если прорвемся внутрь, ни разу не было речи! Ведь это не вражеский город… нельзя просто устроить там резню!..
- Конечно, нельзя, - Эвримах, казалось, удивился, что Никострату пришло такое в голову. - Мы знаем, кто в Милете враг, - и легко отличим его, разве нет?
Сын Поликсены нехорошо рассмеялся.
- Если бы так!
