Если бы Фромм не доверился исключительно Буркхардту, а обратился бы еще и к прекрасной книге Жюля Мишле «Ведьма» [431] (в этой книге поэтичность изложения и глубокий психологизм слиты воедино на прочной основе весьма материалистического понимания истории, вообще свойственного лучшим французским историкам первой половины XIX в. и, как известно, явившегося одной из предпосылок марксизма), то он бы понял, что и в средние века существовала индивидуальная личность — причем не только у феодалов и бюргеров, но и у забитых общинных крестьян. Облик и внутренние противоречия этой крестьянской личности замечательно описал Мишле, глубоко прочувствовавший ее страхи, страдания и отчаянные порывы… Конечно же, в доиндустриальных классовых обществах личность уже была индивидуальной. Да и как же иначе: крестьянская община и цех ремесленников даже на самых ранних стадиях развития цивилизации уже были противоположностью первобытной общине — авторитарные отношения внутри них уже заметно преобладали (хотя и коллективных еще, конечно же, оставалось немало); а наличие резко обособленных друг от друга (и, кстати, весьма авторитарных внутри себя) семей говорит нам о том, что и отношений индивидуальной собственности и индивидуального управления внутри такой общины или цеха уже было многократно больше, чем в единой большой семье — первобытной общине. В доиндустриальных классовых обществах отношения авторитарного и индивидуального управления преобладали повсюду — так же, как и при капитализме и неоазиатском строе; следовательно, и все личности были такого типа, который соответствует этим двум типам отношений управления, — индивидуальными. Или, иначе говоря, каждый разумный индивид старше 4–5 лет был индивидуальной личностью. Другое дело, что эти личности были, в большинстве своем, еще не настолько индивидуальными — то есть не настолько обособленными и одинокими, — как личность в современном большом городе. Однако и здесь есть значительное исключение: большие города Римской империи эпохи упадка (начиная, разумеется, с самого Рима) породили, как массовый тип, такого же почти абсолютного одиночку в толпе, как и тот, что населяет современные мегаполисы. Кто не верит — пусть почитает сатиры Ювенала…
(33) Члены первобытной общины следовали своим нравственным нормам (выражавшим не противоречившие антагонистически друг другу интересы каждого соплеменника и всего племени в целом) практически неукоснительно — в отличие от цивилизованных людей, нарушающих нормы своей морали почти на каждом шагу. Вообще, мораль можно определить как такую форму нравственности, которая реализуется через свое постоянное нарушение теми же людьми, которые признают ее святость (в этом мораль сходна с государственными законами). При этом представители эксплуататорских классов — то есть как раз те люди, которые устанавливают в обществе мораль (точнее, господствующий вид морали; есть ведь еще и такие системы моральных норм, принятые в тех или иных социальных группах и общностях, которые в данный момент подавляются и преследуются) и законы, используя их как орудие своего господства, — имеют много возможностей нарушать и то, и другое, либо не неся за это никакого наказания, либо отделываясь более мягкой карой, чем та, которую несет бедняк за гораздо менее значительные проступки и преступления. И они широко пользуются этими возможностями. В обществе, где следующий моральным нормам бедняк плетется по обочине дороги, а мимо него проезжает (на великолепной колеснице, влекомой шестеркой добрых коней, или на шестисотом «мерседесе» — это уж смотря по эпохе) богатый и знатный грешник, нарушающий все юридические и моральные нормы, но умеющий не попадаться и держащий честного бедняка за лоха, — в таком обществе нет справедливости.
А ведь именно таким является всякое классовое общество без единого исключения — и ни один реформатор законов, ни один проповедник морали до сих пор ничего с этим не мог поделать даже в тех случаях, когда ему искренне верят и за ним идут миллиарды людей в течение нескольких тысячелетий.
