Нельзя не отметить, что среди «барковских» произведений есть ряд таких, которые могут послужить ценными историческими источниками по вопросу о том, как выглядела в восприятии тогдашней интеллигенции мораль как православных попов, так и раскольников. Что касается последних, то автор этих строк настоятельно рекомендует своим читателям вначале прочесть то, что Н. М. Никольский написал в своей замечательной «Истории русской церкви» о беспоповцах федосеевского толка [453, с. 263–268], а затем сравнить прочитанное с «барковской» сатирой на Преображенскую общину федосеевцев — «Сказание о Преображенской стороне» и «Преображенский край» [521, с. 213–216]. Получится очень интересно и поучительно…
(36) Вот пример такого антагонизма потребностей у одного и того же человека: наркоман одинаково реально нуждается и в принятии наркотика, и в том, чтобы сохранить свое здоровье — а следовательно, не принимать наркотик [подробнее об антагонизмах потребностей и интересов одного и того же субъекта см. 72, с. 12–13].
(37) То, что вера в рай и ад родилась именно в среде эксплуатируемых классов, очень ярко иллюстрируется процессом возникновения и укоренения этой веры в иудаизме. В то время, когда этот процесс еще не завершился, в иудаизме доминировали три секты, очень четко отличавшиеся друг от друга по социальному составу и социально-политическим установкам: саддукеи, фарисеи и ессеи. Саддукеи выражали интересы верхушки духовенства, землевладельческой аристократии, богатейших купцов и ростовщиков; фарисеи — «средних классов»; ессеи (зачастую называвшие себя просто «эвионим», «нищие») — городской и деревенской бедноты. Так вот, именно фарисеи и ессеи придерживались веры в рай и ад, в то время как саддукеи ее отвергали.
(38) В тех случаях, когда новыми эксплуататорами становились лидеры повстанцев, пришедших к победе под знаменем атеистической идеологии, эти новые господа все равно рано или поздно брали себе на службу ранее отвергавшуюся ими же религию (в том числе и религиозную веру в рай и ад). В СССР этот процесс (начавшийся еще в 20-е гг. — вспомним движение обновленцев в Русской православной церкви и его взаимоотношения с новой властью) стал очевидно необратимым во время Второй мировой войны и после нее: Сталин, почистив репрессиями кадры священнослужителей (на место которых пришла вполне послушная ему смена), начал очевидно брать традиционные конфессии под свое покровительство и превращать их и их вероучения в идеологические орудия власти неоазиатской бюрократии (в каковом качестве они,
«В Красногвардейском районе Ростовской области у председателя сельсовета и местного священника сложились такие отношения. Вызывает председатель священника и говорит ему: „Вот что, батюшка, помоги провести заем“. Батюшка в ответ: „Хорошо, у меня тоже из центра на этот счет есть директива“. Председатель просит; „Вот, батюшка, еще что, ты уговори колхозников, чтобы на Пасху работать вышли, ведь сев надо кончить“. А батюшка отвечает: „Вот на этот счет я такой директивы из центра не получал“».
Конечно, и после войны отношения неоазиатского государства СССР с церквями не были всегда одинаково теплыми: время от времени государство в чем-то ущемляло духовенство, затем отношения вновь улучшались. Но это совсем не было похоже на принципиальную борьбу атеистов с религией: просто господа чиновники время от времени напоминали своим слугам-священникам, кто в доме хозяин.
(39) Революционной сектой (вернее, группой родственных революционных сект) было и раннее христианство, что блестяще доказал Карл Каутский в своей книге «Происхождение христианства» [267]. Впоследствии христианство претерпело процесс перерождения, в точности аналогичный тому, что претерпели социал-демократические и коммунистические партии.
