Начиная с конца XVII — начала XVIII века, когда крепостной русский крестьянин окончательно превратился в раба, и до сих пор русский рядовой эксплуатируемый трудящийся находится в исключительно шизоидной ситуации. Ему говорят, что он — гражданин великой державы, но обращаются с ним, как с рабом и даже хуже (рабу, по крайней мере, гарантирован его корм; крестьяне и рабочие России и СССР, а затем опять России часто бывали — и сейчас являются — лишены этой гарантии). Ему говорят, что он — представитель великой нации, «покровительствующей» «нацменьшинствам» России; однако он видит, что рядовые работники всех этносов России находятся в совершенно одинаковом положении, и он вовсе не обладает никакими привилегиями представителя господствующей нации (этими привилегиями наделены исключительно его русские хозяева, которые тем не менее изо всех сил стараются пробудить в порабощенном ими соотечественнике национальную гордость). Русскому мужику объясняют, что он должен быть «настоящим мужчиной», властным и уверенным в себе кормильцем и защитником жены и детей — и при этом лишают его заработка, обращаются с ним хуже, чем с рабом, всячески унижают, втаптывают в грязь (особенно — в той самой армии, в которую его призывают как «настоящего мужчину» и которая, по идее, должна воспитывать «настоящих мужчин»). Между реальной ситуацией, в которой находится русский рядовой эксплуатируемый трудящийся, и той пропагандой, которой его пичкают его хозяева-соотечественники, вот уже более трехсот лет подряд существует настолько кричащее противоречие, какого, пожалуй, не встречалось ни в каком другом народе на протяжении всей истории классового общества: пожалуй, больше нигде и никогда совершенно порабощенных людей не пытались до такой степени интенсивно убеждать, что они совершенно свободны и должны гордиться своей свободой, быть достойными ее и даже культивировать в себе властные, воинственные черты характера, стараясь при этом как-то сочетать их с рабским терпением, добродушием и послушанием…Отсюда и возникла та особая надрывность, расколотость психики протестующего не только против окружающего мира, но и против самого себя, против несоответствия своего реального униженного существования идеалу «настоящего мужчины», русского человека (изначально присущая именно рядовому работнику, но в течение трех столетий постепенно — по мере «ротации кадров» средних и высших классов России — просочившаяся и в средние, и даже отчасти в высшие классы общества) — выражающаяся, среди прочего, и в надрывном пьянстве, в загуле, — которую так хорошо выразил в своих произведениях прослывший «знатоком русской души» эпилептик и психопат Достоевский.
Откуда же, в конечном счете, выросла эта особая надрывность русской психики? — Да из того факта, что российские товары могут быть проданы на мировом рынке лишь по очень дешевой цене — а потому их производство может быть рентабельным лишь в том случае, если выжать из российского эксплуатируемого работника всю кровь и весь пот без остатка, унизив и подавив его до последней крайности (не пытаясь при этом как-то уменьшить эксплуатацию и унижение тех работников, что принадлежат к господствующей русской нации). Этот факт имеет место уже около пятисот лет, и среди породивших его причин основными являются две. Первая из них заключается в той конфигурации мировых торговых путей, которая сложилась после открытия Колумбом Америки и на основе которой сформировался мировой рынок (это очень хорошо показал Борис Кагарлицкий в книге «Периферийная империя: Россия и миросистема»; много фактического материала, подтверждающего этот вывод, можно также почерпнуть, читая трехтомный труд Фернана Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм ХV-ХVIII вв.»). Второй же причиной являются природные условия на большей части той территории, на которой раскинулась Российская империя. Эти условия очень сильно уменьшают рентабельность производства продукции всяческого рода:
