Что-что, а мести языком перед публикой Эйрик умеет. Как и удирать от неблагодарных слушателей в случае отсутствия успеха, что тоже немаловажно.
Он сидит на тюфяке, сдобренном шкурой, и глядит в просторную голубую рубаху стоящей рядом меня. Длинная густая щетина на его лице скрывает половину метки каторжника, а отросшие почти по плечи кудри промыты и расчесаны инициативой Клеменс. Несмотря на все целебные соки и порошки, его незажившая рука продолжает сильно болеть, и оттого он всегда напряжен, зажат, и безучастен к внешнему.
- Ладно, - сразу соглашается он.
«Объединенные земли Предгорья и Гор, - мысленно бормочет он в глухоте боли. – Хальданария».
Я отзываюсь довольным смешком, и уверенно подтверждаю:
- Хальданария – это звучит.
Я беру маленькие кусачки из ящичка со скарбом, усаживаюсь на теплый дощатый пол, и принимаюсь неторопливо стричь ногти его здоровой руки. Та – горячая и скованная, и твердая, как полная под завязку кожаная фляга. Все его тело таково – будто наполненная фляга. Злоба пропитала его, как дождевая вода ранней весны пропитывает снег - сделала плотным, концентрированным и отяжелевшим. Медленным и тихим, как монотонное таяние. Если злоба его найдет выход, деяние получится таким же – медленным и тихим. Особо жестоким в своей холодной неумолимости. Хотя жестоким он никогда прежде не был.
- Латаль, будь медведем, - говорит он шершаво, и будто бы сам себе. – Я не сбегу.
Здесь к злобе примешивается гулкий глубинный страх. Он не хочет быть с этим миром один на один, он хочет медведя на своей стороне. Аккуратно забрав у меня щипчики, он кладет их на постель, а сам спускается на пол – ко мне. Смотрит мне в глаза своими черными тоннелями, ведущими в недра, надвигается, словно вязкая ночь, и вжимается лицом мне в лицо. И я, наконец, понимаю, чем так неизменно восхитительно пахнет его кожа - она пахнет мной. Она родственна мне изначально, как луна родственна отражающему ее морю.
- Если я буду славить твоего жреца, что ты дашь мне взамен? – невыразительно спрашивает он, щекоча меня сухими губами.
- Я выйду за тебя замуж, - отвечаю в его тоне, не раздумывая.
Он слегка отстраняется, и мне кажется, что черные тоннели уперлись во что-то в глубине, нащупали край материи среди ничего.
- Меня устраивает, - сообщает он с кивком, который я тут же повторяю замедленным зеркалом.
В Пларде этой наивной традиции нет, но я все равно вынимаю витой шнурок из своих волос, и бережно завязываю на его запястье.
Мы шьем большое полотнище из ярких лоскутов разных цветов. Белый – Плард, красный – Зодвинг, зеленый – Венавия, желтый – пустынная Сардарра, и так далее. Получается очень сочно, весело, и как-то возвышенно. Настроение у нас если не торжественное, то приподнятое. Жители всех крупных городов, которым надлежит объединиться под лоскутным знаменем, и обогреться восходом светила-самородка, вундеркинда от духовенства, еще ничего не знают об этом, а мы – три обитателя хижины под стеной – уже знаем.
- Мы не будем воевать с войной войной, - начинает Клеменс свое историческое высказывание. – Мы будем воевать с ней миром, - завершает она.
Мне очень нравится, как это звучит. Когда эти земли окажутся перепаханы ненавистью и полностью истощены, только дух поможет им подняться, только вера и символ. Я тереблю кончик косы, посмеиваясь и восторгаясь, и чуть не повизгивая от чувств. Бог власти, я только что раскусила тебя! Ты такой же алчный манипулятор и интриган, как и люди власти – все эти разряженные сытые чиновники, способные похищать внуков друг друга. Ты сделал Хальданара своей фигурой, и выставил его на игровую доску. Он – твой невод, которым ты поймаешь себе величие первого места среди богов. Ты станешь Верховным на этих землях, в этих сознаниях, а потом найдешь способ распространиться дальше, шире. Вот ты какой! Хотя, если подумать, какое мне дело до твоих мотивов? Ведь у меня есть свои, и они, кстати, не так уж отличаются от твоих.
- В чулане полно ткани, - говорит Эйрик, обозрев наше иссякающее сырье. – Но я туда не пойду.
В чулане мы нашли хозяйку дома – женщину среднего возраста, в мумифицированном виде висящую в петле. Мертвые молчат даже для сущностей, поэтому причины нам неизвестны, да и не особо важны. Трусишка-Эйрик, правда, поначалу не хотел оставаться в доме, но потом примирился, и теперь просто не приближается к легкой берестяной двери.
