Весть о невероятном сосуде облетела все равнины и горы. Те, кто попроще, стремились опробовать диковину, или посмотреть, как ее опробуют другие. Те, кто с претензией на высокий интеллект, строили гипотезы относительно природы явления, и пытались рассчитывать вероятности. Искали систему, закономерность, которая стала бы ключом ко всему. Ставились опыты, кропались дневники наблюдений, выводились формулы, писались трактаты. Мудрецы и ученые мужи со всех краев света соперничали за право заниматься горшком, и мечтали увековечить свое имя на монументе великой разгадки. Шум не стихал много лет, но горшку это было неинтересно. Он все так же выдавал дозу волшебства абсолютно случайно, оставаясь объектом восхищения азартных людей, и объектом ненависти людей осторожных. Закончилось все резко, и до обидного безрезультатно. Маленький сын гончара съел ягоду, попавшую в горшок, и сделался полностью обездвиженным навек. Тогда гончар разбил проклятую посудину, выбросил всю глину и весь инвентарь, и навсегда завязал с ремеслом. Никакого приближения к разгадке так и не произошло. Клеменс не полощет себя в минувшем, но эту сказку отчего-то помнит. Может, оттого, что с нее началось увлечение зельеварением, которым она забавляла себя в перерывах между грядками, заготовками и сном. Я не могу воссоздать для нее волшебный горшок, потому что подобного волшебства не существует, но я могу подарить ей точную внешнюю копию того сосуда – просто как знак небезразличия к ее интересам. Я заказала горшок у хорошего мастера, скрупулезно изобразив на пергаменте форму и узор, извлеченные из воспоминаний Клеменс. Это не совсем в традициях, но я собираюсь сделать ей символический подарок на свою свадьбу. Дабы закинуть плюсик в корзину моего облика в ее глазах.
Таинство происходит в храме нижнего города, но это не печаль. Здесь те же алтари богов и ванильные свечи, что в храмах верхнего города, только менее претенциозное убранство, и менее напыщенный жрец. Мы с Эйриком стоим перед ним в одинаковых черных балахонах с капюшонами – скрытые и незнакомые, равнозначные и гладкие, вверенные друг другу, и готовые к долгому пути взаимного постижения. Из приглашенных гостей здесь только Клеменс, приятель Эйрика из уличной юности, и Минэль в облике старухи, но в целом народу много. Плардовцы любят праздники и церемонии, и всегда готовы не только выпить и закусить за чужой счет, но и искренне порадоваться за виновников. Большинство людей, окружающих нас – отпетые гуляки на свадьбах. Они толкутся в храмах день за днем, поздравляя вереницы молодоженов, ловя разбрасываемые для обычая монетки, угощаясь на последующих банкетах, а если повезет, то и разбирающих груды невостребованных, не угодивших подарков. У нас ни банкета, ни подарков не будет, но монетки покидаем – не зря же мы с Минэль наглыми птицами помаленьку дергали их из разных закромов.
Снаружи белой скалы храма – жаркий солнечный день, а внутри – почти прохлада склепа. Полосы света множества мелких оконец режут пространство на геометрические ломти. Богиня чадородия взирает на нас эмалевыми зрачками с гранитного постамента. Жрец читает традиционные тексты над традиционной чашей с кроличьим молоком, и меня заранее подташнивает. Принимая решение о замужестве, я упустила из виду необходимость пить молоко с кровью во имя всестороннего благополучия. Мы повторяем за служителем список клятв и признаний, и мой капюшон испещряется острым нетерпением Эйрика. Он полагает, что процедура неоправданно затянута, невольно вспоминает прошлый опыт процесса женитьбы, и, привыкнув воспринимать свои неудачи как должное, нервно ждет очередной оплеухи судьбы.
Храмовые служки елозят по нашим спинам сандаловыми вениками – сметают всяческие прошлые увлечения и любови. Эйрик раздраженно дергает лопатками под балахоном, условно отодвигаясь от своего веника. Умел бы он слышать нутро, как умеют сущности, я бы успокоила его сейчас, но он, к сожалению, способен делиться, и не способен делить. Эх, не присутствовал ты на церемонии посвящения в сан в жреческой школе Зодвинга. Вот, где мука! Там ритуальные копошения длятся несколько часов, а здесь всего-то чуть-чуть потерпеть. Служки рисуют сакральные орнаменты на полах наших балахонов тонкими кистями, бледной краской, а Эйрик считает от десяти, загадав, что на счете «ноль» рисование завершится. Жрец достает свой стандартный могучий нож, и велит нам вытянуть правые руки над чашей, тускло белеющей на грубой гранитной подставке. Эйрик сжимается, резко лишившись гнева, отброшенного страхом очередной, утомившей уже, боли. «Последний раз» - обещаю ему мысленно, вздрагивая одновременно с взмахом ножа. Две тонкие алые струйки врезаются в поверхность молока, нарушая его гладкую однородную белизну. С усилием делаем по глотку (не так уж и противно, кстати).
«Ну? – Эйрик задается порывистым вопросом. – Что? Что будет?»
