Клеменс откладывает иглу и нить, и молча идет за хозяйкиными запасами. Эйрик чуть твердеет внутри – незаметно для человеческого глаза. Несмотря на всю пользу, приносимую венавийкой, он недолюбливает ее. Он видит ее выгодную разумность и трезвую устойчивость, и рядом с ней еще сильнее, чем обычно, чувствует себя бестолковым неудачником. Клеменс так твердо стоит на земле, что даже я ощущаю некое ее превосходство, что, в общем-то, довольно абсурдно. Приняв решение остаться с нами, она ни разу не вспомнила ни общину, ни мужа, ни даже детей, оставшихся в Венавии. Она не тоскует по родным, не сожалеет о провале миссии с обозом, не мучается мыслями о том, как живет сейчас ее разбитый город. Для нее вообще не существует прошлого, даже вчерашнего. Есть только этот момент, и жирная точка впереди, куда непременно надо прийти.
«Она опасна, - мысленно обращается ко мне Эйрик. – В ней нет ничего тонкого».
Я не реагирую, не желая способствовать укоренению глупостей в его голове.
На самом деле, я очень боюсь, что он как-то узнает или догадается о ее прямом участии в его отравлении. Тогда та злоба, что курсирует в нем талой водой, может найти себе применение, и создать беду.
Клеменс возвращается с корзинкой, полной крупных обрезков разных тканей, оставшихся у покойной хозяйки после изготовления множества нарядов. Нет сомнений, что женщина зарабатывала на жизнь шитьем. Эта хижина набита иглами, булавками, ножницами, кусачками, ножами для кож и мехов. На собственной мысли о ножах и иглах я почему-то вздрагиваю.
Если бы в Пларде существовала некая служба по изучению общественного мнения, результаты исследования показали бы, что население счастливо, как никогда. Горячка побед сотрясает здесь все плоскости и объемы, и каждый рыночный воришка испытывает гордость за военные успехи, будто имеет к ним какое-то отношение. Город кипит в котле всеобщей эйфории, почти чудом удерживаясь от того, чтобы на экстатических парах взмыть в небеса. В детских играх, уличных постановках, репертуарах помпезных театров нет ничего, кроме сцен героических баталий, где великолепные бравые плардовцы стирают в пыль жалких и ничтожных остальных. Народ поздравляет друг друга вместо приветствий; слагает баллады, лозунги и анекдоты; украшает цветами и бантами памятники и портреты своего великого правителя. Никогда еще нынешний городничий не был так популярен, и его предшественники тоже не были. Уже четыре крупных города сложили оружие перед Плардом, и десяток городов помельче сложили. Воздух здесь так напитан триумфом, что любой бродяга, случайно забредший на эти улицы, моментально ощутит себя славным сокрушителем.
Я сижу отъевшейся чайкой на вытянутой в призыве руке градоначальника, и любуюсь Эйриком, венчающим трибуну в градоначальничьей тени. Эйрик прекрасен. Он взвивается костром и расплескивается водопадом, исторгая из себя неизмеримую мощь Слова. С фанатичной страстью вещает он о деревенском мальчике, появившемся на свет с особой меткой – родимым пятном в форме лучистого солнца. С раннего детства мальчик отличался от остальных. Он разговаривал с духами всего сущего, а так же с деревьями, птицами, мотыльками, облаками. Огонь не жег его, вода не топила. Пыль не пылила, ага. Одним взглядом он мог раскрыть самого искусного лжеца, одним жестом подчинить дикого зверя своей воле. Когда ему исполнилось двенадцать лет, его метка в одну ночь потемнела. Это означало, что он исполнил все предназначенное ему в этой деревне, и должен посвятить себя служению истинным миссиям. Он отправился скитаться по миру, чтобы найти свою настоящую задачу, и годы спустя, пройдя через многие лишения и беды, он встретил, наконец, повелителя и покровителя – того, кто мистической дланью своей водрузил его когда-то на землю прямо из Надмирья. Теперь каждую ночь бог власти протягивает ему руку с густых небес, забирает к себе для приватного общения, а под утро возвращает на место. О чем идут беседы за божественным занавесом, никто не ведает, и, ходят слухи, что каждый прознавший крупицу содержания бесед тех, обращается в лужицу темной воды, и без следа испаряется жарким полднем.
Эйрик плетет жуткую околесицу – на ходу сочиняет сказочный вздор, в который иногда, под настроение, так любят верить люди. Что бы он ни наплел, пересказывать его истории будут еще неправдоподобнее, и еще охотнее будут верить. Тем более что для такого великого города прибытие легендарного героя – вполне закономерное явление. Куда ж еще ему прибыть, если не сюда?
Эйрик облачен в белую тунику наподобие жреческой, которую мы сшили, закончив со знаменем. Белизна эта так сочетается с его чернявым обликом, что у меня слабеют чаячьи ноги. Его выступление так энергично, что напоминает грозовую тучу, заряженную сотнями молний. Я не знаю, какой прок будет от его знойных экспромтов, но это, на самом-то деле, не столь важно. Главное, что мой любимый снова живет.
«Они пойдут на Тонь, - ловлю я сообщение от чайки, с размаху севшей рядом. – Выступят под новолунье».
На перьях у нее – клочки паутины, а в клюве – золотая монета.
