Клеменс видела, как снаряд требушета убил травницу, торгующую целебными зельями на маленьком рынке у северных ворот, и ей очень жаль. Та женщина знала толк в диких растениях, и была весьма полезна общине. Окажись на ее месте какая-нибудь торговка платками, Клеменс не испытала бы никакого сожаления.
Минэль одной ногой в Мире, другой – в Межмирье. Она следит за ситуацией наверху, над сводами склепа и остатками храма, и я слежу через нее. Центральные ворота снесены тараном, стены изуродованы камнями требушетов, постовая стража прорежена лучниками, народ в панике. Такая естественная картина. А мы забились в нору, и тревожно отсиживаемся подобно мелким полевым грызунам – и это тоже естественно. Я радуюсь тому, что наша кучка имела возможность попасть в нору – я воспринимаю себя человеком. Ни снаряды, ни лучники, ни таран не опасны для меня, но у меня есть Эйрик и Клеменс, и это делает меня равной людям.
Напряженный Эйрик неотрывно следит за жрецом – вернее, за тяжелым томом в его хлипких руках. Жрец прижимает книгу к груди трепетно, как младенца, и Эйрик мысленно велит ему продолжать в том же духе.
- Забудь, - шепчу ему, уткнувшись губами в самое ухо. – Книга неважна.
Он не понимает меня, и мне приходится пояснить:
- Я с тобой, - шепчу ему сердечно. – Мы вместе.
У него в груди – дергается и дрожит. В голове у него – слякоть, и мои слова похожи на монеты, упавшие на размытый тракт, и сгинувшие в грязи. Он не зря нервничал на церемонии – предчувствовал беду. Его чудоносное предсказание впервые некоторым образом исполнилось. От этой идеи мне становится не к месту весело, и я улыбаюсь в упругие смоляные кудри.
Дом разделен надвое темной зубастой щербиной. На него упало дерево, сраженное шальным снарядом, разбив его на две скорбные торчащие развалюхи. Дверь не пострадала, и мы с Клеменс зачем-то зашли внутрь. Клеменс стоит у корявой дыры, в которой легко угадывается окно, и держит в каждой руке по черепку со знакомым орнаментом.
- Если бы такой горшок существовал в реальности, - безразлично говорит она, - о нем бы никто не знал. Он хранился бы в закромах у какого-то богатея, оберегаемый пуще военной тайны. Обычному люду дозволено болтать только о всяких глупостях.
Я хотела преподнести ей свой подарок после возвращения домой из храма, но он, подарок, не уцелел, как и дом, как и храм.
- Столько времени я потратила впустую, слушая вздор безумных бродяг, - продолжает Клеменс, и с досадой бросает черепки под ноги.
Эйрик остался снаружи, справедливо опасаясь обрушений. Он сидит на траве, отяжелевшей от обильной рассветной росы, матовой и густой перед восходом солнца. Осада города продолжалась почти до темноты, после творилась вакханалия очаговых сражений, а затем – тишина. Короткая тишина – как перегородка между безумством боя и безумством триумфа. Согласно моему предсказанию, Плард стряхнул со своего величественного тела неприятельских блох, и уже готов самовосхваляться, слегка почесывая зудящие укусы. Кто-то горюет над разрушенным жильем, или убитым родственником, или своей оторванной ногой, но общий воздух здесь таков, что сусальным золотом обрастает грудь любого, кто им дышит.
Роса холодная – я сажусь на нее, и сразу встаю. Намокшие полы балахона начинают противно липнуть к коже. Прозрачные крылышки васильковой стрекозы на моем черном рукаве кажутся сумеречными. Тот грустный факт, что Клеменс не оценила попытку подарка, остался на периферии, поскольку я внимательно слушала Минэль. Та сообщила мне о приглашении, отправленном намедни главой духовенства Пларда главе духовенства Зодвинга. Покой местного Владыки нарушен интригующим протеже бога власти, о котором столько говорят и в верхах, и в низах. Может, левитация и магический нож – это сказки для невежд, но в том, что некая сила покровительствует ему, никаких сомнений нет. И игнорировать это никак нельзя. Диковину надо пощупать и обнюхать, попробовать на вкус и глянуть на просвет, и если она опасна, то принять меры. А если полезна – то тем более принять.
Эйрик следит за мной неотрывно, не замечая холода влаги. Его внимательность прелестна – он почти всегда понимает, когда я общаюсь с Минэль.
Свиток с приглашением дойдет нескоро, но сущность слова уже передала адресату его содержание. Гладкими камушками перекатывается во мне ее сдержанный солидный смех.
«Он удивлен своей славой, - сообщает она, покачивая сумеречными крылышками, поигрывая перламутром. – И боится разочаровать плардовского Владыку».
- Так уж и боится! – протестую я вслух. – Ему чинуши – что овцы в стаде.
Эйрик поднимает брови, и одновременно с этим поднимается сам. Его мокрый балахон противно липнет к коже, а роса на волосах ловит первый луч, и коротко вскрикивает радугой.
«Это раньше, - мягко отвечает мне Минэль. – Теперь он не такой дикарь».
«Овладычился, значит, - посмеиваюсь я нутром, - втянулся. Должно быть, и послание сможет прочесть сам!».
