Как же назойливо горланят птицы! Как враждебная толпа, забрасывающая ругательствами отщепенца, и готовящаяся потянуться к камням.
Вяло, будто изможденный воин, я делаю взмах в сторону ручья, затем утыкаюсь лицом в ладони, и жду, что Хальданар разберется. Пусть сделает хоть что-нибудь! А я посижу.
Замешкавшись на миг, он следует заданному направлению, преодолевая богатую растительность – аккуратно, почти по-охотничьи. Полы его балахона собирают рваную паутинку и сочные точки тли.
- Латаль, - слегка повысив голос, зовет он из-за колышущейся ветерком перегородки, но я не шевелюсь.
Отстаньте от меня, я не хочу. Отстаньте оба.
На рыхлом бережку, на мягких бугорках, густо поросших налитыми травами, возлежит Эйрик, и глядит в пространство. Части его тела хаотичны и расслаблены – он напоминает человечка, вылепленного из теста, и уроненного на пол. Он прилип к поверхности, и не чувствует себя. Движение пальцем для него равноценно поднятию тяжелого валуна. Хальданар глядит на него в тусклой растерянности, и неосознанно поддевает его пассивный башмак своей сандалией.
- Эй, - говорит он, и вновь поддевает башмак. – Ты зачем ее грохнул-то?
Догадался, кто приготовил яд из землецвета, вот зачем. Эти фигурные бархатные листы сейчас хранятся в сумке, вместе с другой добычей, вместе с питьем и тыквой. Клеменс напрасно показала ему эти листы, наткнувшись на них немного выше по течению ручья. Она ужасно сглупила.
- По тебе муравьи ползают, - сообщает Хальданар, склонившись над распластанным организмом. – В глаза могут залезть.
Крупные зеленовато-прозрачные муравьи бегают по лбу, по губам, по шраму в виде перечеркнутого шалаша, по четким угольным бровям. Такие муравьи водятся только здесь, в этой речной долине. Называются «водянистые».
Эйрик не реагирует на насекомых и жреца – не потому, что рисуется, а потому, что впрямь не замечает. Он подозревает, что умер, и я подозреваю то же самое. Хальданару его жалко, а мне – нет.
- Ты ж не такой… - бестолково бормочет Хальданар, присаживаясь на корточки у кучерявой головы. – Пернатый не обидит никого – я помню. Она напросилась, наверно? Напала, да? Сама виновата?
Я без понятия, виновата Клеменс, или нет. Я ведь не сущность справедливости. Я сижу себе в позе перепуганного ребенка, забившегося в угол, и не собираюсь влезать. А Эйрик в это время вскидывается, хватает Хальданара за наряд своей единственной рукой, на которой засохли тонкие потеки крови, и истошно кричит ему в ворот:
- На каторгу не пойду! Не пойду, понял?!
- Не пойдешь, не пойдешь, - бубнит тот опасливо, не отцепляя от себя чумазых пальцев. – Кому ты там нужен, увечный? Вкалывать-то не сможешь…
Он не на шутку напуган – не фактом убийства, а липким безумием, которое видит в черных моргающих дырах перед собой. В этих дырах такая тьма, что даже богам неведомо, что за отродье может выползи оттуда.
Эйрик взлетает над травой, чтобы бежать без цели, но мощные руки удерживают его, делая бег невозможным. Они тащат его к ручью – волокут, как бессмысленно трепыхающуюся в сетях рыбу – к середине, где глубже. Погружают в воду, вталкивают в нее с макушкой, и полощут там, треплют, промывают. Игнорируют брыкания, пузыри и фырканья, и всякие прочие сопротивления. Хальданар – он как утес. Если ты не сущность, то не берись бороться с ним. Если ты не тот, кого он любит – то не берись тем более.
Наконец, он решает, что хватит - вытаскивает на воздух выстиранные лохмотья. Эйрик висит в его зажиме, как полевое пугало, пережившее бурю, и ему кажется, что нет венавийцев, плардовцев, сущностей, леса, войны, перьев, зато есть Ставленник – настоящий, вышедший из чрева бога, или из какого-то похожего места. Это неважно, впрочем, откуда он вышел. Главное – куда пришел. И – зачем пришел. Затем, чтобы стало легче, и чтобы мир получил какую-то награду за то, что он существует. Ведь бытие без воздаяния – это слишком жестоко. Каждый заслуживает оплаты своего труда.
- Отпусти, - шепчет Эйрик, вернувшись в жизнь, и Хальданар отпускает.
Они стоят посреди ручья, по пояс в торопливой искрящейся воде, облюбованной мальками и стрекозами, и голосистыми лягушками по ночам. Ил под их подошвами поднимается, холодно ползет к голым щиколоткам. Ветви деревьев колышутся тенями на их мокрой коже.
- На вашей ферме полно лопат, - молвит Хальданар серьезно. – Ты воруешь, я копаю.
На самом деле он намерен отправить на воровство меня. Эйрику он это говорит, чтобы тот собрался. Переключился с бесплотного болезненного хаоса на конкретную насущную задачу, которая решаема. Но мне думается, что они вполне способны справиться без меня. Я перекидываюсь в рябую горлицу, и улетаю прочь.
========== 21. ==========
