Да, наверное. Решили заменить Владыку, использовав момент. Может, руками кого-то из «наших» - кого-то слабого и подгнившего; может, собственными руками. Или это не духовенство, а городские вершители. Или психанула одна из любовниц Торнора – вариант дурацкий, но у людей чаще всего бывает по-дурацки. Это для них наиболее естественно. Я не удивлюсь, даже узнав, что Торнор совершил самоубийство. И я, конечно, очень скоро все узнаю – как только заставлю себя вернуться в тот опороченный дворец.
Я не смотрю на Эйрика – ни на лицо, ни на нутро. Не смотреть на лицо легко, на нутро – сложно, но я стараюсь. Он похож на железную болванку – заготовку для меча. Плотный, однородный и глухой. Никаких шевелений не происходит в нем, никаких импульсов и разрядов. Он совсем остывший, а я… как будто бы тоже. Я не хочу касаться губами его ресниц, обводить шалаш на щеке кончиком языка. Не хочу сжимать его пальцы. Вдыхать его кожу, слушать сердце. Щекотать его чуткостью свою чуткость. Если он выйдет из комнаты, я ничего не лишусь.
Он подходит к Одеосу с книгой, протягивает ее раскрытой на нужной странице. Той, на которой они остановились.
- Читай, - говорит он. – Интересно.
Тот, дернувшись, бьет его взглядом, похожим на хлыст.
- Не шути со мной, каторжник, - цедит жрец с высокомерной яростью.
Но Эйрика не трогает это слово, ненавистное ему прежде, и не трогает тон. Он хочет знать тайну зачарованного секстанта, найденного в песке бухты Тихой песни.
Одеосу до ядовитого жжения стыдно. В его семействе, до чрезвычайности уважаемом и цивильном, убеждены, что то, как ты обращаешься с обслугой и прочей чернью, характеризует тебя. Что с низшими подобает быть учтивым, внимательным и милосердным, дабы держать планку, и не срамить свой род.
- Прости меня, - просит Одеос, понурив голову, и забирает сборник сказок. – Давай читать.
Он знает «Тихую песню» почти наизусть – с сестрами замусолили в детстве. Этот том, как сувенир, он держит при себе – забрал из родительского дома, и бережно хранит. Живописуя превращение героя в одно из щупалец стощупальцевого монстра, он смотрит не в текст, а на меня. Его глаза похожи на лужицы – бледно-голубые и влажные. Он никогда не пьет вино – вообще не пробовал ни разу в жизни. Он не любит дурман и искажение, а меня считает вредной и загрязняющей. Ему кажется, что я могу превратиться в щупальце.
А за окном – какой-то шум, и меня тянет выглянуть наружу. Чуть дальше по улице, в факельном свете, два человека ссорятся, ожесточенно споря и толкаясь.
- Пустили змею в постель! – вопит один, с отвращением плюясь. – Таких гостей – к коням вязать, да на куски!
- Он Надмирьем благословлен! – надрывается другой. – Его злодеи оболгали!
Слов и красок они не жалеют, и все слова с красками – в этом духе. (Люди так быстро разносят новости, как будто им помогают сущности!) Вот уж в ход идут кулаки и пинки, вот дискутирующие стороны обрастают соратниками. Потасовка быстро становится похожей на свалку, появляются стражники, и им тоже достается. Клубы агрессии заволакивают улицу, как дым свирепого пожара. Свалка растет. Мужчины ныряют в ее глубь, на ходу засучивая рукава и подбирая камни; женщины бранятся из окон, швыряя сверху крупные картофелины и бараньи кости. Дети торопятся опрокинуть на враждующих ночные горшки. Собаки заливаются лаем, но их перебивают, теснят. Морская сказка в нашей комнате больше не звучит – захлебнулась. Эйрик стоит возле меня, наблюдая за диким бардаком внизу, и от него пахнет безветрием.
- Мы заменим одну войну другой, - говорит он вяло. – Бог власти хотел не этого.
Верно. Этого никто не хотел.
Дверь открывается без стука – не с ноги, но все-таки довольно грубо. Щуплый сутулый мужичок, похожий на старческий мизинчик, возникает на пороге. Это хозяин гостиницы, и он спешит.
- Выметайся-ка, друг, - резко обращается он к Одеосу. – Мне погромы не нужны.
Жрец вскидывается, разметав подушки, ошеломленный и оскорбленный до кончиков ногтей.
- Что ты сказал? – шипит он подобно кипящему маслу. – Ты…
Ему трудно осознать эту нереальную непочтительность. Он машинально тянется к ножу на поясе, а я целенаправленно тянусь к его руке, хватая локоть.
- Мы уйдем, - заверяю хозяина. – Спасибо тебе, добрый человек.
Я благодарю его за то, что не позвал стражу. Он собирался, но рассудил, что это было бы низко. Он не в курсе, кто виноват, а кто невинен, и решил остаться в стороне от всех движений – чиновничьих и народных.
- Я не добрый, - сурово рубит он. – И лохмотья свои заберите, - он тычет в стул с дырявым свертком.
Я послушно беру тряпье, и осторожно увлекаю бурлящего жреца под локоток к выходу.
- Через задний ход, - чеканит мизинчиковый мужичок. – Я выведу.
Да, со стороны фасада творится безумие. Туда нам сейчас не надо.
========== 22. ==========
