До собравшихся помаленьку начинает доходить, что шум с обвинениями – это верхушка айсберга, а самая суть здесь в том, что Владыка-то мертв. Владыка духовенства Пларда и обширных земель, от пустыни на западе до пустот кочевников за горами на востоке, а не абы кто. Суета поднимается, как закипающее молоко, и мне уже хочется смыться из дворца, который так экстремально резко перестал гармонировать с сущностью вина.
Конвоируемый стражниками, Хальданар шагает гордо, задрав подбородок до потолка. Сейчас в его облике куда больше достоинства и стати, чем в минуты шествия меж колонн в саду, при торжественном знакомстве с Торнором. И здесь не бравада – он на самом деле не воспринимает обвинения всерьез. Убежден, что это просто бестолковость паники первого момента, и очень скоро недоразумение разрешится. В невиновности каждого из своей свиты он уверен, как в собственной, а я размышляю о том, мог ли Поросенок оказаться столь недальновидным и простым. Его нет в этом зале, как и многих других – я не дотягиваюсь до поросенковского сознания. А Хальданар, взглянув на меня, выдает мне мысль: «Жаль Торнора, он вроде ничего». Не о том ты думаешь, друг, не о том. Мы твой образ лучезарный строили-строили, а тут - такая грязь. Такая подстава!
Ночлежка выглядит столь прилично, что ее даже не тянет называть ночлежкой. Она расположена в нижнем городе, но предназначена для крепко стоящих на ногах купцов, и всякой заезжей интеллигенции. Она выстроена из серого камня, декорирована раскрашенными глиняными плитками, а на крыше у нее развевается знамя без смысла – просто большое ярко-голубое полотно с пушистыми облаками. Фасад ее подсвечен факелами, а продолговатые окна ярки и приветливы от щедрых свечей. В этой гостинице ничто не скрипит, не проседает, не отваливается. Ничто не шевелится в постели, и не пристает к подошвам. Наша комната - за дубовой дверью с вставками из темного непрозрачного стекла, и я вхожу в эту дверь со свертком в руках.
- Переоденься, - говорю небрежно, бросая сверток со шмотками на стул.
Эйрик и Одеос сидят на кровати – с разных ее концов, удобно обложившись подушками. Один – просто сидит, другой – с книгой на коленях. Хальданар оставил своего доверенного человека присмотреть за нестабильным Чудоносцем – чтобы не удрал, и еще каких глупостей не сделал. Сам проявил инициативу, без просьб и предложений. Какой же он молодец! Теперь жрец читает Чудоносцу вслух, а тот с интересом слушает. «Истории под седыми парусами» - сборник сказок о всяких морских приключениях, глубоководных чудовищах, затонувших сокровищах. Как по мне, ерунда и глупость, но людям такое нравится.
- Объяснись, - велит Одеос, догадавшись, что предложение – к нему.
Ему не чужд жреческий снобизм. Не для того он учился годами, строго придерживался устоев зодвингской обители, пережил церемонию посвящения в сан, чтобы теперь какая-то мелкая сущность вина (да еще изгнанная!), ему указывала.
- Всех ваших арестовали, - отвечаю просто. – Жрецов, стражу, прислугу, Владыку. Не хочу, чтобы и тебя – тоже.
Я принесла ему костюм горожанина – такой, в каких ходит по улицам простое приличное население. Может, будет лучше, если он смешается с толпой, и уберет подальше свой нож, у которого рукоять вся в зодвингских рубинах.
Выслушав мой короткий рассказ – сухие сводки – он движется к свертку размеренным шагом, и тем самым ножом протыкает его многократно. Люди. Почему каждый из вас имеет пятна на разуме? Почему никто не адекватен полностью? Зачем ты испортил добротный наряд? Между прочим, купленный, а не украденный. Полегчало тебе? По моим ощущениям – нет.
На самом деле, этот момент для меня драматичен. Речь не о том, чтобы замаскировать и прикрыть жреца, а о том, чтобы не дать ему метнуться к страже с требованием ареста. Потому что он готов. Он хочет пить эту чашу со своими, а не отсиживаться отщепенцем. Момент драматичен для меня понимаем: Одеос любит Хальданара сильнее, чем я.
Он перемещается к окну – тем же ровным, благородным шагом. Вытягивается перед ним в свой солидный рост, заслоняет вечер массивным телом. Все тело у него дрожит, и вся душа дрожит. Как лист железа, по которому ударили молотом.
- Я не буду прятаться, - говорит он.
Голос у него дрожит. Гнев и боль сплетаются в нем, как волокна каната. Я не знаю, почему я такая незадачливая, никчемная сущность. Почему людям, которые рядом со мной, вечно плохо. Почему, имея перед ними великие преимущества, я никогда никого не могу уберечь. Хотя хочу! Видят боги, я никому из людей не желаю зла! Кроме тех, кто причиняет зло мне, но сейчас не о них.
- Они подставили чужака, - пресно говорит Эйрик из подушек. – Удобно.
