Редкие капли кончаются, так и не перейдя в настоящий дождь. Небо по-прежнему мутное, а воздух – мокрый и мглистый. Река по-прежнему похожа на заготовку для клинка. Беленсиан полулежит на дне, его голова заваливается, а веки смыкаются. Ночью в одной деревне его постигла неудача. Пришлось спасаться бегством и долго отсиживаться в темных зарослях. Толком поспать не удалось. Хальданар, напротив, энергичен и бодр, несмотря на бессонницу. Он бойко орудует веслом, а глаза его горят лихим зеленым огнем.
- А ты был в городе, Перьеносец? – спрашивает он жадно. – Как там, а?
Беленсиану абсолютно не нравится новое прозвище, но он пока терпит.
- Для всех по-разному, - говорит он. – Там есть все, что нужно для счастья, но не каждый может взять.
Перья в его волосах отсырели и грустно провисли. Угольная обводка глаз расплылась. Он не шевелится, поэтому колокольчики и висюльки молчат. Уголки губ ползут вниз вместе с веками. Он похож на актера в гриме, отыгравшего две постановки подряд.
- А люди там поумней, чем в деревнях, да? – рассуждает Хальданар весело. – Не жалуют твои размытые песни?
Беленсиан напрягается своим сухопарым телом, в глазах появляется что-то едкое, как очень концентрированное снадобье.
- Мои «песни» такие же честные, как твои, жрец, - говорит он с упором. – Все, что людям нужно – настоящее. Боги и духи, которыми ты собираешь своих зрителей и почитателей – такие же настоящие, как мои видения и колдовские обряды. Вот когда люди утратят интерес к абстрактному и мистическому, увлекутся зримым и материальным, тогда мы с тобой станем ненужными лгунами, а потом нас и вовсе забудут.
Хальданар опускает подбородок, и легонько дует себе в оттопыренный вырез – мне в мохнатую голову. Он улыбается, думая о том, насколько реальны и близки духи, но молчит. Он не хочет ни с кем делиться секретом. Ему так приятна моя реальность и близость, что он даже не заметил ненавистного обращения «жрец».
- А котомку-то удирая потерял? – не удерживается он от поддевки.
Беленсиан сжимает челюсти и отворачивается от него, давая понять, что не намерен больше разговаривать. Он хотел бы сам потешаться над начавшимися неудачами, но отчего-то они его отнюдь не смешат.
Тремя днями ранее он получил изумительное задание. Староста одной деревни подозревал, что молодая жена носит дитя не от его плоти, а от плоти местного кожевника, и велел ясновидцу эти опасения развеять или подтвердить. Беленсиан обожает подобные задания, потому что до рождения ребенка в них ничего нельзя доказать. За мед люди платят охотнее, чем за деготь, и, зная это, он играючи убедил старосту в том, что дитя без сомнений его, и что жена ему верна телом и душой каждый миг своей жизни от начала времен. Счастливый староста осыпал ясновидца медяками и закатил праздник, на котором ясновидец стал почетным гостем. Люди веселились всей деревней, как умеют веселиться жители каждой деревни долины, и среди всего этого шума и всей этой пыли кто-то случайно обнаружил за околицей в чащобе жену старосты с пастухом. О нежданности женщина перепугалась и расплакалась, и покаялась, что ребенок с равной вероятностью может быть и от мужа, и от кожевника, и от пастуха, и от торговца скарбом, заезжавшего в тот срок в их деревню. Кто-то вспомнил, что в тот же срок в деревню заезжал некий ясновидец, и, хотя тот был рыж и кругл, то есть совсем не похож на этого, гнев старосты излился на того, кто под рукой. Люди схватили Беленсиана, скрутили и связали его, спустили с него штаны, и с жаром высекли прутами то место, которое взрослым не секут, и которое, стало быть, им сечь стыдно. Низверженный, в пух и прах опозоренный ясновидец покинул деревню с пустым кошельком и оскверненным самолюбием, и, дабы поскорее загладить неприятный опыт, направился в другую деревню, где нашел идеального покупателя своих услуг.
