С приближенными людьми Суворов часто был капризен, требователен и порой просто несносен. Хотя он, зная свой характер, постоянно следил за собой и старался умерять свои вспышки, но чем более увеличивались его чин и значение, тем труднее ему это удавалось. Подполковник Курис, например, сообщал Хвостову: «Старик наш не перестает свирепствовать; мочи нет. Среди страшного числа дел непрестанно фигуря, вчера со мною хоть и расстался, сегодня повинился. Я просился прочь, но обращение то остановило меня; было довольно изъяснений, какое и вам огорчение показал он (в письме. —
Особую нетерпимость Суворов проявлял, когда затрагивали его военную славу — в этом полностью сходился с Наполеоном. Некий секунд-майор Раан, участник последней турецкой войны, выпустил воспоминания о ней, где неправильно описал суворовские сражения. Оскорбленный Александр Васильевич подал в Академию наук, которая издала книгу Раана, требование уничтожить книжку с «постыдным изъяснением о делах при Кинбурне, Фокшанах и Рымнике». Но если какой-нибудь поэт или писатель хвалил его, то Суворов был признателен до крайности и сыпал денежными премиями, как мы видели на примере Кострова.
Александр Васильевич любил давать наставления и поучения. Своему племяннику, князю Алексею Горчакову, он советует: «Последуй Аристиду в правоте, Фабрициану в умеренности, Эпаминонду в нелживости, Катону в лаконизме, Юлию Цезарю в быстроте, Тюренню в постоянстве, Лаудону в нравах». А передавая Курису пожалованный тому Екатериной II перстень в 60 тысяч рублей и орден Георгия III класса, произнес целую речь, смысл которой сводился к следующему: хотя награда, быть может, слишком значительна, но это обязывает награждаемого заботиться о приобретении достоинств генеральских: честности, заключенной в держании слова, в прямоте и отсутствии мстительности; трудолюбия, бдения, мужества и, выше всего, глазомера; последнее условие, необходимое генералу, по словам Суворова, состояло в непрерывном образовании себя науками с помощью чтения. Все эти генеральские достоинства Суворов мог перечислять не кривя душой.
Очень живо Суворов обрисован в воспоминаниях Дениса Давыдова, относящихся как раз к периоду жизни Александра Васильевича в Херсоне. Суворов делал смотр четырем кавалерийским полкам у села Грушевки, где проживало тогда семейство Давыдовых; его глава, Василий Денисович, служил под началом Суворова. Около полуночи все в доме — от повара до девятилетнего Дениса и его брата — повалили к месту учений, которые должны были начаться за час до рассвета (маленькому Давыдову очень хотелось увидеть и услышать, как Суворов выбежит нагой из палатки, захлопает в ладоши и закричит петухом). Увидеть Суворова им удалось лишь мельком: в облаках пыли, поднятой эскадронами, изредка показывалась белая рубашка, и тогда народ вопил: «Вот он! Вот он! Это он, наш батюшка, граф Александр Васильевич!»
Когда в 10 часов утра Суворов возвращался в лагерь Полтавского полка, его любимый адъютант Тищенко закричал ему:
— Граф! Что вы так скачете? Посмотрите, вон дети Василия Денисовича.
— Где они? Где они? — спросил он и, увидев братьев, поворотил в их сторону. Поздоровавшись с ними, Александр Васильевич спросил у Денисова-отца имена сыновей, затем благословил их «весьма важно», протянул каждому руку для поцелуя и спросил Дениса, глядевшего на него во все глаза:
— Любишь ли ты солдат, друг мой?
— Я люблю графа Суворова; в нем все — и солдаты, и победа, и слава, —восторженно ответил мальчик.
— О, помилуй Бог, какой удалой! — улыбнулся Александр Васильевич. — Это будет военный человек; я не умру, а он уже три сражения выиграет!
В этот день все полковники и несколько штаб-офицеров обедали у Суворова. Александр Васильевич разговаривал о прошедших маневрах и делал замечания.
— Отчего вы так тихо вели вторую линию во время третьей атаки первой линии? — спросил он В.Д. Денисова.
— Оттого, что я не видел в том нужды, ваше сиятельство, — смело ответил тот.
— А почему так?
— Потому, что успех первой линии этого не требовал. Вторая линия нужна была только для смены первой, когда та устанет от погони. Вот почему я берег силу лошадей.
— А если бы неприятель ободрился и опрокинул первую линию?
— Этого быть не могло: ваше сиятельство были с нею!
Суворов улыбнулся и замолчал; он морщился и поворачивался спиной в ответ на самую тонкую лесть и похвалу, за исключением тех случаев, когда посредством их укреплялось мнение о его непобедимости, которое рассматривалось им, как одна из моральных составляющих военного успеха.