Франция не шевельнула и пальцем, чтобы помочь полякам. Ей было не до того. Польша, оттянув на себя силы коалиции, как обычно, была предоставлена самой себе.
На территориях, отошедших к России после второго раздела Польши, на русской службе находилось 15-тысячное польское войско. С началом восстания одни из польских частей сразу стали пробираться в Польшу, вступая в бой с преграждавшими им дорогу русскими отрядами, другие еще колебались.
Получив приказ участвовать в пресечении измены, Суворов быстро окружил бывшие польские войска и отрезал их от границы. Его отряды внезапно врывались в лагеря поляков и обезоруживали их, почти везде опережая на несколько дней их намерения присоединиться к Костюшко. С 26 мая по 12 июня Суворов обезоружил 8 тысяч человек, не пролив ни капли крови.
Покончив с этой операцией, Александр Васильевич возвратился в Херсон. Здесь он вновь отдался терзавшим его сомнениям: что лучше — попроситься в Польшу или остаться в надежде на скорую войну с Турцией, слухи о которой возобновились с новой силой? Но поскольку план войны с Турцией был передан на рассмотрение в Военную коллегию, а заседающие там «политические люди», по всегдашнему убеждению Александра Васильевича «не годятся в истинные капралы», то он пришел к окончательному убеждению: «Не сули журавля в поле, дай синицу в руки». Под журавлем подразумевалась турецкая война, а под синицей — польская. Суворов был невысокого мнения о качествах польских солдат еще по опыту войны с Барской конфедерацией, и теперь, следя за действиями Костюшко, писал Хвостову: «В непрестанной мечте, паки я не в Польше; там бы я в сорок дней кончил». А де Рибасу сообщал, что вот уже несколько лет, как ему все равно, где умереть — под экватором, или у полюсов, так как «увы, мой патриотизм я не мог выказать; интриганы отняли у меня к этому все средства».
Действительно, Екатерина II и не думала посылать Суворова в Польшу. На место главнокомандующего в Петербурге прочили Репнина. Последние годы жизни императрица как-то охладела к «своему генералу»; может быть, тут сказывались наветы Потемкина и других суворовских недоброжелателей.
Неожиданную помощь в этом деле Суворов получил от Румянцева. После смерти Потемкина о старом фельдмаршале вспомнили и назначили его командующим над двумя южными военными округами. Александр Васильевич вновь оказался под началом «российского Нестора», которого боготворил. Петр Александрович на свой страх и риск отдал приказ о направлении Суворова в Польшу. Словно оправдываясь перед возможными нареканиями, он дополнил этот приказ признанием, что Суворов «всегда был ужасом поляков и турок» и что имя его подействует «лучше многих тысяч». Так Румянцев оказал последнюю в своей жизни услугу Суворову. Правда, задача, стоявшая перед Александром Васильевичем, ограничивалась демонстрацией «на время», но он ухватился за нее — главное оказаться в Польше, а там видно будет.
Утром 14 августа Суворов выступил в поход с 4 тысячами человек, рассчитывая по мере продвижения увеличить свои силы, соединившись с другими отрядами. Вместе с приказами о выступлении он разослал в полки «Науку побеждать», которая заучивалась, как «Отче наш». Зимнее обмундирование распорядился не брать. Сам весь путь до Варшавы проделал верхом на казачьей лошадке, одетый в белый колет (китель) и синий суконный плащ, с саблей на поясной портупее.
22 августа, пройдя 300 верст, Суворов остановился в Варковичах. Здесь к нему присоединились несколько мелких русских отрядов, сообщившие ему первые сведения о поляках в районе Брест-Литовска. К 24 августа силы Суворова вместе с подошедшими отрядами Буксгевдена и Маркова составляли 12–13 тысяч человек.
При первой возможности Суворов отправлял Румянцеву недлинные, но обстоятельные донесения. Петр Александрович был доволен: «Вижу в сем походе сильнейшее действие ваших несравненных воинских качеств». Его самовольство с назначением Суворова прошло гладко: Екатерина II объявила Румянцеву благодарность за его распоряжение и выразила надежду, что двое таких полководцев окончат дело до зимы.
Недовольным продолжал оставаться один Суворов. Во-первых, его раздражала медленность движения войск вследствие бездорожья, а во-вторых, он бесился от того, что главная роль в наступлении на Варшаву отводилась Репнину, а ему по-прежнему поручалась лишь демонстрация, прикрытие тыла и поддержка связи с австрийцами. Географические пределы его полномочий делали его похожим на тигра в клетке. Еще не зная, что Румянцев действует с одобрения Екатерины II, Александр Васильевич пишет ему: «Невежды петербургские не могут дать правил российскому Нестору, одне его повеления для меня святы… Поспешать мне надлежит к стороне Бреста… Там мне прибавить войска и идти к Праге, где отрезать субсистенцию[59] из Литвы в Варшаву». Независимое положение от Репнина и дальновидность Румянцева позволили Суворову 31 августа двинуться дальше.