Тем временем Франция вынудила Швейцарию выставить 18-тысячный вспомогательный корпус, присоединила к себе Пьемонт и лишила короны короля Сардинии; неаполитанский король должен был спасаться от французских войск на английском корабле, а на месте его королевства была образована Парфенопейская республика. В Германии французские армии заняли правый берег Рейна. Директория потребовала в две недели очистить территорию Австрии от русских войск.
В связи с этим император Франц упросила Павла направить все три русских корпуса на помощь Австрии в Италию и Южную Германию. К корпусу Римского-Корсакова (сменившего Нумсена, который перед тем заменил Голицына) были присоединены и эмигранты Конде.
Оставалось назначить главнокомандующего союзными армиями. Первый министр Австрии барон Тугут предлагал кандидатуры эрцгерцога Карла и венгерского палатина эрцгерцога Иосифа, молодых способных полководцев, но оба они не обладали неоспоримым военным авторитетом. По настоянию Англии, не очень доверявшей военным талантам австрийцев, было решено обратиться к русскому императору, с просьбой назначить главнокомандующим «знаменитого мужеством и подвигами» Суворова. Павел после колебаний отправил в Кончанское известный нам рескрипт.
«Суворов явился из заточения тощ и слаб, но живой дух удержал и без блажи ни на пядь, чем много теряет», — отметил один современник. Представляясь Павлу, Александр Васильевич отвесил земной поклон, бросился к его ногам и проделал другие телодвижения, которыми считал необходимым приветствовать монархов. Павла это выводило из терпения, но он сдерживался. Впрочем, на этот раз Суворов не делал никаких нарочитых причуд; шпага не мешала ему садиться в карету, он отлично справлялся со своей шляпой и спокойно стоял на разводах. 9 февраля Суворов был зачислен на службу с чином фельдмаршала, но без объявления в приказе. Несколькими днями позже царь возложил на коленопреклоненного Александра Васильевича большой крест ордена св. Иоанна Иерусалимского.
Недавняя опала придала особое значение возвращению Суворова на службу, и публика принимала его восторженно. К славному фельдмаршалу повалили на поклон все без разбору, явился даже Николев. Александр Васильевич вначале опешил от подобной наглости, но быстро пришел в себя, назвал своего соглядатая «первым своим благодетелем» и велел Прохору посадить его «выше всех». Прохор прекрасно понял суворовский тон, взгромоздил на диван стул и заставил Николева занять это действительно «высокое» место при общем смехе гостей и почтительных поклонах Суворова.
Павел поддержал это настроение общества, осыпав Суворова милостями. Александру Васильевичу было выдано 30 тысяч рублей на подъем, назначено 1000 рублей в месяц столовых; Военной коллегии приказано не взыскивать с него за прошлые убытки. Павел даже потребовал книгу Антинга, одного из первых биографов Суворова, чтобы ознакомиться с прежними кампаниями фельдмаршала.
Самая напряженная минута наступила, конечно, тогда, когда Суворов попросил дозволения на перемены в вверенных ему войсках. Павел проявил верх снисходительности:
— Веди войну по-своему, как умеешь, — сказал он.
Но доверие царя носило показной характер. Одновременно с чествованием Суворова Павел приказывал Герману «иметь наблюдение за его, Суворова, предприятиями, которые могли бы повести ко вреду войска и общего дела, когда будет он слишком увлекаться своим воображением, заставляющим его иногда забывать все на свете. Итак, хотя он по своей старости уже и не годится в Телемаки, тем не менее, однако же, вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами». Похоже, что чтение Антинга не изменило мнение Павла о Суворове. Герман не затруднился взять на себя роль суворовского Ментора. Это был вышколенный приверженец прусской военной школы, педантичный штабист, смотревший на военное дело, как на графическое искусство по составлению карт, схем и планов. В ответном письме царю он толкует про глубокий строй, параллельный боевой порядок и прочие премудрости и видит в Суворове только «старые лета, блеск побед и счастие, постоянно сопровождавшее все его предприятия». Таким образом, на склоне лет, в зените военной славы, к Суворову на поле боя приставили дядьку — вещь непостижимая!
Суворов выехал в армию в последних числах февраля и ехал не очень быстро — беспокоило здоровье. Дважды в день, после обеда и чая, делал трехчасовые остановки «для пищеварения», чего с ним ранее также не случалось. В Митаве, где в замке курляндских герцогов проживал граф Прованский, Александр Васильевич предпринял демонстрацию, чтобы показать, что он по-прежнему бодр. Он показался в дверях залы, где его ожидало местное общество, в одной рубашке, произнес: «Суворов сейчас выйдет» — и скрылся. Через несколько минут он вновь появился перед публикой, облаченный в фельдмаршальский мундир. Суворов совершил прогулку, во время которой зашел на гауптвахту и с аппетитом поел с солдатами кашу, после чего отправился на аудиенцию к Людовику XVIII.