Панин сообщил Екатерине II, что «неутомимость и труды Суворова выше сил человеческих. По степи с худшею пищею рядовых солдат, в погоду ненастнейшую, без дров и без зимнего платья, с командами, приличествующими чинам больше майорским, чем генеральским, гонялся до последней крайности злодея». Перечисление трудностей степной погони, конечно, не могло ни удовлетворить Суворова, ни обмануть Екатерину II, которая как-то обмолвилась, что Пугачев своей поимкой обязан Суворову столько же, сколько ее комнатной собачке Томасу.
Плохо скрывая свою досаду, Суворов запросился в отпуск. Екатерина не стала противиться. «Отпуск его к Москве, к магниту, его притягивающему [то есть к жене], — писала она Панину, —я почитаю малою отрадою после толиких трудов». Панин отвечал не менее велеречиво, что отпустил Суворова «для свидания с душевною его обладательницею, прилепленость к которой уже совершенно утверждает сию истину, что преданность к любовному союзу совершенно владычествует над самыми строгими героическими и философическими дарованиями и правилами».
Отпуск Суворова продолжался недолго. Смута еще бушевала в Башкирии, где разорение края достигло критических пределов в результате действий банд Салавата и Юлая. Для скорейшего усмирения мятежа под начало Суворова передавались все войска, расквартированные от Москвы до Казани — около 80 тысяч человек. Суворов старался действовать больше убеждением и страхом, чем силой. 1 декабря он уже донес Панину о поимке «Салаватки» и о том, что «политическими распоряжениями и военными маневрами буйства башкиров и иных без кровопролития сокращены, но паче императорским милосердием».
Иначе действовали другие усмирители. Панин, например, зверствовал самочинно: приказывал вешать в каждой бунтовавшей местности не менее 300 человек, а трупы складывать вдоль дорог; тем, кто по виду и возрасту был неспособен к мятежу, обрезать уши. Екатерине II он сообщал, что принимает «с радостью пролитие крови таких государственных злодеев на себя и на чад своих». Уцелевшие помещики не знали удержу своим мстительным чувствам. Один из них исступленно кричал своим бунтовавшим крестьянам: «Я тела вашего наелся и крови вашей напьюсь!»
Пугачев в застенках Тайной канцелярии опять же не проявил разинской выдержки. В камере он часто плакал и впадал в уныние, а на допросах сразу же заявил, что кается «всемилостивейшей государыне и всему роду христианскому». Екатерина с брезгливым удивлением писала Гримму: «Этот честный негодяй, кажется, не обладает рассудком, так как надеется, что быть может будет помилован, или уже человек не может жить без надежды и обольщения». На эшафоте он был «почти в онемении и сам вне себя, и только что крестился и молился» (Болотов). Пугачева должны были колесовать, но палач по какому-то странному недоразумению избавил его от мук, отрубив вначале голову. Когда палач показал ее народу, по толпе прокатилось: «Вот тебе и корона, вот и престол!..»
Довершением несчастий этого времени для Суворова стало известие о смерти отца, полученное им в августе 1775 года. Александр Васильевич снова стал хлопотать об отпуске через Потемкина, уже всесильного. Потемкин предлагал ему командование Петербургской дивизией, но гарнизонная служба была не по вкусу Суворову. В Петербург он не поехал, а, похоронив отца, обосновался в Москве, продлив отпуск на год.
Только ведь небо меняет, не душу — тот, кто за море едет.
Я не использовал моего несчастья как мудрый человек.
Василий Иванович Суворов, умирая, оставил сыну благоустроенные имения с 1895 душами мужского пола и дом в Москве. Сестер Александра Васильевича он пристроил еще раньше, выдав старшую, Анну, за генерал-поручика князя Ивана Романовича Горчакова, а младшую, Марию, за действительного статского советника Алексея Васильевича Олешова. За обеими дочерями Василий Иванович дал по 17 тысяч рублей приданого. Умирал он спокойно, зная, что надежно обеспечил всю свою семью.
Александр Васильевич, никогда не просивший у отца ни рубля, внезапно сделался богат. Как он использовал предоставленный ему годовой отпуск, неизвестно. Ничего подобного деятельной хозяйственной переписке поздних лет за этот год нет; видимо, Суворов лично объездил свои имения, а оставшееся время провел в Москве возле жены, 1 августа 1774 года родившей Александру Васильевичу дочь, названную Натальей. О первых годах жизни знаменитой впоследствии «Суворочки» нет никаких сведений. Известно только письмо Суворова 1777 года, в котором он пишет знакомому, что Наташа растет вся в него и в холод бегает босиком по грязи.