В ожидании возможного турецкого десанта Румянцев приказал Прозоровскому охранять побережье. Суворов с двумя пехотными полками расположился лагерем на реке Салгире близ Акмечети. Ему было поручено наблюдение за горными проходами со стороны Бахчисарая и морским постом в Алуште. Здесь в апреле его застает расследование, назначенное Румянцевым для разбора «неприятного приключения», случившегося между Суворовым и генералом Воином Васильевичем Нащокиным в Полтаве. Нащокин, подобно Суворову, слыл за эксцентрика — его натуру отлично характеризует ответ, данный им Павлу I, звавшему его на службу. Нащокин ответил отказом в такой форме: «Вы, Государь, горячи, да и я тоже». Из сохранившихся официальных бумаг неясно, в чем состояло «приключение» и чем закончилось расследование. По рассказу сына Нащокина, Павла Войновичу (друга Пушкина), Суворов сказал, указывая на свою орденскую ленту: «Так-то, батюшка, Воин Васильевич, покаместь вы травили зайцев, и я затравил красного зверя». Шутка показалась Нащокину обидной, и вместо ответной эпиграммы он отвесил Суворову пощечину. С тех пор Александр Васильевич при встрече с Нащокиным убегал от него со словами: «Боюсь, боюсь, он сердитый, дерется». Позже Суворов выхлопотал орден для Нащокина, но тот его не принял.
Месяц за месяцем проходил в бездействии, турки не появлялись ни на суше, ни на море. В добавлении к скуке у Суворова возобновляются приступы лихорадки. К тому же Александр Васильевич с удивлением замечает, что впервые в жизни тяжело переносит отсутствие жены. В июне он берет отпуск у Прозоровского и отправляется в Полтаву. Там, в объятиях Варвары Ивановны, он вскоре замечает, что тяготится без службы. Суворов пишет Потемкину, что «томится без исправления должности в исходящей лихорадке», и просит под начало корпус, но ответа не получает. Рассерженный, он по окончании отпуска извещает Прозоровского, что по-прежнему болен и едет для перемены воздуха в Опошню — до зимы.
Не успел Суворов уехать из Крыма, как обстановка там снова обострилась. Шагин-Гирей был одержим идеей вернуть Крыму былое величие и приобщить своих подданных к европейской культуре. Возможно, в Петербурге хан что-то читал о Петре Великом. Шагин-Гирей создал гвардию на европейский манер — с киверами и мундирами, хотел ввести регулярные рекрутские наборы среди населения. Он уравнял греков и армян в правах с мусульманами, выдал русских пленных и перебежчиков. Ездить хан стал в карете, обедать за столом в мягких креслах, блюда для ханского стола готовил повар-француз. Шагин-Гирей велел обучать детей в школах европейским языкам, мостить улицы в городах, строить здания на европейский манер и т. д. Подобно Петру I, он механически переносил европейские обычаи на родную почву. Ханские реформы истощили казну и подорвали престиж власти. Мурзы называли Шагин-Гирея русским холопом, народ был убежден, что хан принял христианство с именем Ивана Павловича. Почувствовав вокруг себя холод и враждебное отчуждение, Шагин-Гирей перенес столицу в Кафу, где совершенно уединился в своем дворце. В начале ноября 1777 года вспыхнуло восстание. Шагин-Гирей бежал под защиту русских войск. Правоверные разграбили его дворец и изнасиловали женщин гарема.
Прозоровский промедлил с решительными действиями, и бунт распространился по всему полуострову. Победа русских войск над повстанцами в полевом сражении не пресекла его. Борьба продолжалась средствами партизанских набегов, справиться с которыми Прозоровский оказался бессилен.
С началом восстания Румянцев послал Прозоровскому запрос о том, где находится Суворов. Узнав о его отлучке, главнокомандующий сделал Прозоровскому выговор и предписал Суворову немедленно явиться на службу. Суворов уклончиво отвечал, что выедет, как только позволит болезнь (в действительности у него возникли трения с Прозоровским, настолько сильные, что он больше не желал служить под его началом). В то же время Александр Васильевич обратился к Потемкину с просьбой о своем переводе в другое место: «Благополучие мое зависит от одной власти высокой особы вашей светлости; не оставьте покровительствовать». Вскоре Румянцев получил приказ светлейшего о передаче Суворову командования кубанским корпусом. Это означало независимость от Прозоровского. Суворов горячо благодарил Потемкина и обещал ему свою «невозвратную преданность и правость души».