Зиму Александр Васильевич провел на Кубани, а в апреле 1784 года был вызван в Петербург. Здесь он пожелал представиться Екатерине II по случаю получения им недавно учрежденного ордена св. Владимира I степени. Суворов был приглашен к императорскому столу. Когда Екатерина II вошла в залу, Суворов по своему обыкновению двукратно поклонился ей в землю и поцеловал руку. Он был принят милостиво, обласкан и удостоен разговора. По выходе из-за стола он повалился императрице в ноги. На другой день Александр Васильевич ездил в Гатчину представляться наследнику.
В Военную коллегию Суворов представил финансовую отчетность о командовании кубанским корпусом. Канцелярские придирки ужасали его: «Истинно с ума сойти… я очень боюсь прицепок. Пусть бы уж сказали, коли какой начет, я его отдам через несколько дней, —деревню под заклад; за что же казнить?»; когда же отчет был принят, сам удивлялся своему беспокойству: «Какой это вздор!»
Окончательная размолвка с женой и последовавшая вслед за тем жестокая душевная смута заставили Суворова взять в 1784 году почти двухгодичный отпуск. Александр Васильевич провел его в своих поместьях, главным образом в селе Ундол. Суворов был помещик рачительный, в отца. Имения были оброчные и приносили в полтора раза меньше дохода, чем при барщине, но зато при оброчной системе Суворову не нужно было постоянно жить в деревне. Оброк суворовских крестьян был необременительный — от 3 до 6 рублей (у многих других помещиков он доходил до 10–20 рублей), натуральные же повинности большие.
Суворов любил вникать во все подробности быта крестьян, подобно тому как в армии не упускал ни одну мелочь солдатской жизни. Конечно, Суворов был барин и заботу о крестьянах осуществлял по-барски: его беспокоило прежде всего благосостояние поместья, а не нужды мужика. Но та доля человечности, которую допускали тогдашние представления о взаимоотношениях помещиков и «рабов», была неизменно присуща всем его распоряжениям. Суворов строго регламентировал порядок рекрутчины. Он постановил своих людей не отдавать, а покупать рекрутов со стороны, поскольку «тогда семьи не безлюдствуют, дома не разоряются и рекрутства не боятся». Цена рекрута (150–200 рублей) разверстывалась по дворам. Суворов вносил из этой суммы 75 рублей. Продолжая придерживаться холостяцких привычек, он, однако, не любил, чтобы его крестьяне медлили с женитьбой: «Крестьянин богатеет не деньгами, а детьми, от детей ему и деньги». Суворов приказывал покупать девок («лица не разбирать, лишь бы здоровы были») и женил на них молодых парней. За многоплодие награждал — выдавал продовольствие и по одному рублю на младенца в течение 5 лет. Инвалиды и старики получали от него пенсию — 6–10 рублей в год. Даже своих отслуживших лошадей Александр Васильевич содержал «за верную службу в отставке на пенсии», или дешево продавал крестьянам, «но Боже избавь не с тем, чтобы заездить».
Провинившихся крестьян Суворов наказывал по тем временам весьма умеренно. Наказания были такие: «словесно усовещевать»; сажать на хлеб и воду; сечь по рассмотрении вины розгами. «Профилактических» порок Суворов не практиковал. Сек вообще редко: только за кражи, раскольничество и небрежное отношение родителей к детям. «Небрежных отцов должно сечь нещадно в мирском кругу; а мужья — те с их женами управятся сами». Дворовых людей у Суворова было немного — в Ундоле 22 человека, не считая их семей (100–150 человек дворни было тогда явлением заурядным). Это были повара, кучеры, лакеи, одновременно являвшиеся музыкантами, актерами, певцами, фельдшерами. Подобно другим просвещенным помещикам, Александр Васильевич завел у себя хор на манер голицынского. Он очень любил музыку, хотя музыкальным, как и вообще художественным, чутьем не обладал. В Ундоле исполнялись симфонии Плейеля, квинтеты, квартеты, серенады Вангали, трио Крамера и церковные концерты, особенно любимые Суворовым. Уезжая из Ундол в 1785 году, Александр Васильевич давал наставления офицеру-управляющему: «Помни музыку нашу — вокальный и инструментальный хоры и чтобы не уронить концертное; простое пение всегда было дурно…» Обучал он дворовых и драматическому искусству: «Сии науки у них за плечами виснуть не будут»; считал, что «театральное нужно для упражнения и невинного веселия». Он дает такие советы управляющим по поводу актеров: «Васька комиком хорош, а трагиком лучше будет Никита; только должно ему поучиться выражению, что легко по запятым, точкам, двоеточиям, вопросительным и восклицательным знакам… В рифмах выйдет легко. Держаться надобно каданса[37] в стихах, подобно инструментальному такту, без чего ясности и сладости в речи не будет, ни восхищения». Вообще, он был чрезвычайно озабочен тем, чтобы дворня не бездельничала. Парикмахера Алексашку он приказал обучать французской грамматике, нескольких других — «словесному» и распорядился «дворовых людей на вольный промысел отпустить… остающимся вокальным инструментам невозбранно пахать и садить: земли излишество мне не служит, служи себе и меньше праздного на пороки».