Скука, клеветы, ссора с женой доводят Суворова до того, что он сам начинает передавать в Петербург астраханские сплетни: пишет, что начальник флотилии Войнович хвастает, что у него 40 тысяч войска и что он отопрет опочивальню царь-девицы (видимо, имеются ввиду какие-то восточные завоевания), а командир Астраханского полка Пьерри ждет от Войновича «на свою долю Японского ханства» (чем только не развлекаются в глуши!); опускается до оскорбительных насмешек над людьми, стоящими ниже его по званию или по душевным и умственным качествам: у губернатора генерал-поручика Якоби Пьерри, директор театра — ученый шут и инструмент; атаковали они Суворова аргументами из алгебры, что всякий прапорщик его умнее, да он, Суворов, пропел ученому (Пьерри) стихи из декалога, которые у неученого (Якоби) застряли в носу. Александр Васильевич сообщает о причиненных ему обидах, вроде следующей: был где-то обед в Михайлов день (Суворов обедал рано), лишь в четыре часа загремела карета вице-ре (прозвище, данное Суворовым губернатору); Пьерри грянул ему полный поход, которым не удостоил Суворова; гостей и самого Суворова так подвело от голода, что велел он велегласно подавать на стол, подали все остывшее, переспелое, подправное; стало ему от такой еды нездоровиться, и он публично дал доктору щупать пульс, объяснив, что со времен А.П. Бестужева (т. е. с конца 1740-х годов) так поздно разве что ужинал. Вице-ре был великодушен, его могущество обеспокоилось и рано ретировалось. К вице-ре в торжественные дни надо ездить на поклон, по воскресеньям на куртаги[36]; не поедешь — гнев достигнет апартаментов Потемкина. Суворов заключает: «…Астрахань в Москву или Петербург не переименована, да и тем не достоин бы я был великой Монархини, если бы пренебрежение сносил… Мне поздно мыслить, как придворному». Здесь он впервые выражает неудовольствие Потемкиным: от него все зло исходит, что Суворов здесь второй год как в ссылке. Письмо заканчивается целым набором бессмысленных слухов и сплетен: что такой-то хочет заключить Суворова на север, где Люцифер обладает [обитает]; другой ревнует его к одной даме, которой Суворов сделал комплимент в церкви; третий, герой астраханских красавиц, бросился в воду вниз головой и т. п. «Боже мой, долго ли же меня в таком тиранстве томить!» — вдруг, словно очнувшись, восклицает Суворов. Вообще, это письмо крайне любопытно в качестве примера того, как пресловутая «среда» и личные несчастья могут опошлить даже незаурядного человека. Однако все познается в сравнении. Через десять лет, находясь в еще более скучной «ссылке» в Финляндии, Суворов будет уверять, что никогда не проводил время так весело, как в Астрахани.
Наконец терпение его лопается, и он прямо просит своего перемещения. «Гордостью утесняем, живу в поношении», —жалуется Суворов, ссылаясь на то, что его сверстники назначаются на генерал-губернаторские должности и что большая бы милость была ему оказана подобным назначением. Но ему отвечали «или честным молчанием, или учтивым двоесловием». Только новые волнения в Крыму заставили Потемкина вспомнить о Суворове. В августе 1782 года Александр Васильевич получил ордер из Петербурга — принять крымские войска у графа де Бальмена.
Все это время Шагин-Гирей продолжал вводить в соблазн правоверных: теперь он брил бороду и держал только трех жен. Турки возбуждали против него татар, черкес и ногаев. Главный подстрекатель, суджунский паша Сулейман-ага, высадил войска в Тамани. Жители полуострова были объявлены турецкими подданными, посланник Шагин-Гирея обезглавлен. Многие мурзы избрали ханом Батыр-Гирея, старшего брата Шагин-Гирея, к которому пристал другой его брат — Арслан-Гирей. Шагин-Гирей вновь бежал под покровительство России.
Смута и на этот раз была подавлена быстро. Братьев Шагин-Гирея арестовали. Хан платил восставшим лютыми казнями, чем вызвал негодование в Петербурге. Русские войска уже не покидали Крым. Шагин-Гирей сделался мнительным, боялся отравления и три-четыре раза в день менял во дворце комнату для ночлега. Такая жизнь вскоре окончательно опротивела ему, и он заявил Потемкину, что больше не может быть ханом столь коварного народа. С ним вступили в переговоры, и в 1783 году Шагин-Гирей отрекся от престола. В апреле того же года Екатерина II издала манифест о принятии под свою державу Крымского полуострова, Тамани и всей кубанской стороны. Шагин-гирею оставили его двор, гарем, назначили денежное содержание и предоставили выбор места жительства. Он предпочел Россию. Конец его жизни был трагичен. Бывший хан долгое время жил в Воронеже, где по своему обыкновению наделал долги, —на этот раз на 170 тысяч рублей. Затем «европеец» стал настойчиво проситься в Турцию, соблазненный посулами султана. Екатерина II позволила ему уехать. Султан отослал его на остров Родос, обычное место пребывания свергнутых крымских ханов. Когда, после новой русско-турецкой войны, окончательно закрепившей Крым за Россией, надобность в Шагин-Гирее отпала, его задушили.