Собственную праздность Суворов разгонял различными способами. Много читал и даже одно время содержал на жаловании чтеца. Книг у Суворова было много (14 сундуков и 1 коробка), в основном военного и религиозного содержания, на русском, французском и немецком языках. В 1785 году он выписал так же газеты: «Московские ведомости», «Экономический Магазин», «Петербургские немецкие ведомости» (на немецком языке) и книги: энциклопедию де Бульона, «О лучшем наблюдении человеческой жизни» (для себя и управляющих), «О множестве миров» Фонтенеля (прочитав, посчитал ее вредной) и др. Остальное время делил между камерой-обскура, ящиком рокамбольной игры, канареечным органом, ломберным столом, марками, шашками, домино, нотами, гадательными картами — «для резвости». Изредка охотился на птиц, но записным охотником не был и охотничий штат не держал. Вставал со светом и обычно сам поднимал крестьян на работу. Ходил много, особенно по утрам, и очень скоро. Усердно посещал церковь, расположенную за рекой. В половодье приказывал натягивать между берегами канат и переправлялся в винокуренном чане. Любил принимать гостей, но если те приезжали не в пору, то на послеобеденной прогулке Суворов незаметно ложился спать в рожь и оставлял компанию в недоумении. Зимой катался на коньках, ледяных горках, на масляной устраивал нечто вроде «зимнего сада», или, как он говорил, «птичью горницу»: в самую большую комнату с осени ставили в кадках ели, сосны, березки, ловили синиц, снегирей, щеглов, а весной выпускали их. В то же время Александр Васильевич жадно следил за новостями, приказывал Матвеичу писать про московские слухи, «любопытства достойные». Если почта долго задерживалась, тревожился: «Какие у вас слухи? Нет ли мне службы или чего неприятного? Правда ли, что князь Потемкин с месяц, как проехал в Петербург? Какие вести на Кубани?» И Матвеич подробно описывал, как приехала в Москву графиня N, кому пожалованы ленты и ордена, кому даны табакерки, какой вице-губернатор отрешен от должности с половинным содержанием и т. п.
Эта пресная жизнь начинает приедаться Суворову по мере того, как затягиваются его душевные раны. Он прозрачно намекает Потемкину: «Приятность праздности недолго меня утешать может». В октябре 1786 года его отпуск был прерван. С чином генерал-аншефа он направился в Екатеринославскую армию для командования Кременчугской дивизией. Это назначение было связано с подготовкой знаменитого путешествия Екатерины II «в Тавриду». Кременчугская дивизия должна была играть заметную роль в готовившихся к приезду императрицы маневрах.
Императрица желала получить, так сказать, наглядный отчет о расходовании огромных средств, отпущенных Потемкину для благоустройства вновь приобретенного края. 18 января 1787 года она покинула Петербург в сопровождении чуть ли не всего двора. Царский поезд состоял из 14 карет и 124 саней с 40 запасными. На каждой станции его ожидали 560 лошадей. Вдоль всей дороги были сложены с небольшими промежутками большие костры, так что с наступлением темноты дорога освещалась «ярче дневных лучей». Кроме того, к дороге сбегались толпы нарядных «поселян», бурно приветствующих «матушку-императрицу». В городах происходили торжественные встречи. Екатерина II была довольна и лукаво спрашивала сопровождающих ее иностранных послов:
— Как вам нравится мое
Иностранцы восхищались, называли императрицу «царицей Севера», сравнивали с Семирамидой и слагали в ее честь французские стихи, вроде следующих:
В Киеве императрица задержалась на три месяца, ожидая начала навигации, так как дальше предполагалось плыть по Днепру. Это время прошло в беспрерывных увеселениях. Для государыни был построен просторный, богато убранный дворец, в котором она принимала духовенство, правительственных лиц и иностранцев, отовсюду стекавшихся в Киев. «Я путешествую не для того только, чтобы осматривать местности, но чтобы видеть людей… Мне нужно дать народу возможность дойти до меня, выслушать жалобы и внушить лицам, которые могут употребить во зло мое доверие, опасение, что я открою все их грехи, их нерадение и несправедливость… Одно известие о моем намерении поведет к добру. Я держусь правила, что «глаз хозяйский зорок», —спокойно ответила Екатерина II на необдуманное замечание французского посла Сегюра, что ему досадно было заехать так далеко, чтобы видеть везде все тот же двор и присутствовать на тех же балах, что и в Петербурге.