Уходил Георгий из монастыря со смятением в душе –это тот случай, который выпадает человеку раз в жизни? Оказывается, есть люди, нуждающиеся в его слове, в его деле. Значит, люди видят в нём то, чего он ещё сам в себе не разглядел. Упустить случай нельзя. Но идти напролом – можно и шею свернуть. «Весь Суждаль будет за меня челом бить! Однако же! – Георгий улыбнулся: – Зело интересно, а ростовцы будут бить челом?» У привратника узнал, что никакого обоза ещё не было. Развернул коня и поехал встречать.
В версте от города он пересёк овражистые дебри, поднялся на открытую возвышенность, откуда просматривалась широкая пойма Нерли.
День завершался золотым закатом. Далеко к горизонту Георгий увидел маленькие движущиеся точки, и неспешно направил коня навстречу.
Его вдруг охватило спокойствие, какого он ещё никогда не ощущал. Умиротворение, казалось, коснулось самого донышка души. «Околдовал, что ли меня, отче? Поговорил с ним, и словно камень с души снял. Что-то меня тяготило последнее время, а тут сразу – спокойствие откуда-то взялось», – думал Георгий под мерный стук копыт. Над его головой высоко в небе парил кругами сокол. Георгий давно приметил его, и вновь, подняв голову, глянул на вольную птицу. «Здесь, в этой земле, даже сокол пребывает в гордом спокойствии, – думал он. – А там, на юге, люди живут судорожно, Русь стонет и корчится вот уже сотни лет от набегов кочевых племён. При том, и князья рвут Русь на уделы. Неужели Ростовской земле суждена такая же участь?».
Безмерная равнина окаймлялась тёмной полоской дальнего леса. Небо очистилось от облаков. Солнце, бросив последние лучи на землю, скрылось за малиновым горизонтом. В золотой дымке над бескрайним полем висел тонкий серп молодого месяца, а под ним медленно угасала полоса заката. Было в этой тишине уходящего дня что-то безумно печальное. И опять в мыслях возникли образы жены и дочки. Разлука навевает тоску, а в тоске любовь разгорается пламенно. Разлука для любви, что солома для огня.
Георгию вдруг представилась обширная усадьба где-то на берегу Нерли. На зелёной лужайке резвится маленькая Хелга. Возле неё мамка-нянька, а на красном крыльце стоит, подбоченясь, жена-молодица, вся светится от счастья. «Глубоко же засели в душу слова игумена. Значит, есть в них смысл зело велик. Ведь и верно, почему бы князю не оставить меня с княжичем в Ростове? Привёз бы я сюда семью, весь двор, имением бы обзавёлся. Живут ведь так ростовские бояре, а почему я должен себе отказывать в тихом семейном счастье? Пока княжич подрастёт, я был бы полным волостелем. Не знаю, как ростовцы, но отец Даниил убедительно говорит, что весь Суждаль челом бить будет. Вот и надо воспользоваться. Там, на юге, о такой жизни и не мечтают. Многие бояре всю жизнь мыкаются с князьями по чужим землям, не имея своего двора доброго».
Обоз вынырнул из неглубокого овражка прямо на посадника. Остановились. Княжич испуганно смотрел на дядьку: не узнал сразу.
– Поспешать надо. Солнце уже за лес ушло, а до Суждаля ещё версты две.
– Нынче не так быстро темнеет, как в сентябре, успеем засветло, – успокаивал посадника Страшко.
Обоз остановился возле ворот усадьбы старшего боярина. Встречать вышли хозяин и вся дворовая челядь.
– Добро пожаловать, Георгий Симоныч, – приветствовал хозяин. – Слышали мы, что к нам собираешься приехать, но в такой час – не ожидали, не обессудь.
– Мир дому твоему, Наум Данилыч. Вот ему кланяйся, он волостель, а я – при нём, – Георгий с улыбкой вел за руку княжича.
– Гюрги Володимеричу наши низкие поклоны! – Наум Данилыч, а за ним вся дворня, трижды поясно поклонились княжичу.
Юрий ещё не привык к такому величанию, пусть даже полушутя, и потому смотрел на окружающих, важно насупившись.
– Ну что ж, тысяцкий, приглашай нас в свои терема, притомились мы дальней дорогой. Али нам идти в подворье печерское? – улыбался посадник.
– Как же, как же… Проходите в горницу, али в гридню, али в избу гостевую, куда пожелаете. Подворье печерское убожество есмь. Вназвесть пришли, не обессудь, ежели, что не так…
– Ты же, Данилыч, сам говоришь, что давно меня ждёшь.
– Знамо, давно, но не ведал, когда. Ты, Симоныч, пошто меня тысяцким нарёк? Яка же у меня тысяща. Гридей и сотни не наберется. Да какие то гриди, так, сторожа нощная.
– В граде сём ряд да суд ты держишь?
– Разумеется, я, грешный, кому же ещё. Мы тут с отцом Амвросием до твоего прихода так и тщились вдвоем. Игумен иной раз помогал.
– Как бы ни было, ежели град в твоём держании, значит, ты и есть тысяцкий. А что дружина градская невелика – по граду и честь. С кем воевали суждаляне, и когда? Пошто суждалянам тысяща? Есть ли вам на что её содержать? Вот то-то! Без портов останетесь. Тысяща у Буты Лукича, и того довольно.
За вечерним застольем, лилось вино, текла благостная беседа об уборке хлебов, о севе озимых, о заботливости и нерадивости слободских и сельских старост.
– Наум Данилыч, тамо… – увидев княжича и посадника, тиун смутился и низко отвесил поклоны.
– Ну что ещё стряслось?! Что ты, яко ветер врываешься!
