– Встань. Разговаривать хочу не с животиной безгласной, а надобно мне слышать слово твоё человечье. Зреть хочу лик твой, в грехах погрязший.
«Однако же! Разговаривать хочет! Каково? В кои-то веки такое бывало! Господа хотят со мною разговаривать!» – Зеремил медленно поднялся с колен, втянув на всякий случай голову в плечи, остерегаясь, не раздастся ли сзади злобно свистящий звук плети.
– Чего с ним разговаривать, на нём же креста нет, – ворчал отец Амвросий.
Симоныч глянул искоса на попа. «Не прав ты, отче. Свет Христовой веры ты должен нести в народ, будь он трижды невежественным и тёмным, а не отталкивать от храма нехристей», – подумал посадник про себя, но перечить попу прилюдно не стал.
– Пошто, юродствуешь, люд честной возмущаешь? Какая тебе от этого корысть? Али тебе любо, когда на конюшне батогами угощают? – Симоныч внимательно разглядывал крамольника: «Постарше меня. Чего он добивается? Обида гложет за погибель отца? С виду не глупый, должен понимать, что ничего изменить нельзя. Пошто и на кого злобствует? Зачем сеет в людях крамолу?» – Пошто у храма богохульничаешь?
Перед отъездом из Переяславля Георгию говорили, что посылают его в дикий край, что ещё много нехристей среди мери и веси, как и в земле вятичей. Помня об этом, посаднику наказывали блюсти княжича от богохульства неверных. Симонычу было нелегко представить размах волнения людей, подстрекаемых волхвами. Может ли такое быть, что б вся Ростовская волость, до Белоозера, была охвачена восстанием? Люди всегда говорят с преувеличениями. Поэтому посаднику было интересно самому увидеть и поговорить с язычником. Там, на Днепре таких днём с огнём не сыщешь, а тут – вот он!
Зеремил стоял, насупившись, всё ещё не веря, что с ним хотят разговаривать. А посадник продолжал:
– Люди повсюду славят Христа и Богородицу. Уже сто лет, как по всей земле Ростовской воссиял крест распятия. В каждом граде воздвигнут храм, где люди познают всепроникающий свет Христовых заповедей, а ты всё цепляешься за ветхое и призываешь людей вернуться во тьму языцкого многобожия. Был бы ты старцем седовласым, можно было бы понять тебя. Старцы прожили свою жизнь, кланяясь идолам, это их судьба, и никто её у них не отымет, но ты же вырос среди христиан.
– На христиан хулу не несу, – осмелел, наконец, Зеремил. – Пусть каждый верует в своего бога.
– О! Наконец-то заговорил. Вот ты волком смотришь на меня, а ведь я с тобой по-человечески говорю, хочу тебя понять.
– Ты – боярин, я же – смердьего племени, о чём нам с тобой говорить, – перебил Зеремил посадника. – Вели, боярин, волочь меня на конюшню, и весь разговор. Ведь всё равно тем и кончится, так чего ж глаголы расточать попусту. Для вас, бояр, сие дело привычное.
– Дерзок ты. Ужель иной жизни не желаешь? Говоришь, сытый голодного не разумеет. Да, я боярин, ты смерд, и каждому – своё, так Богом промыслено. Выпороть тебя за твою крамолу я всегда успею. А сейчас скажи мне, только безо лжи и лести, почему ты думаешь, что боярин и смерд не могут быть в едином помысле, если они живут на одной земле?
– Боярин, ты понуждаешь меня говорить правду, а за правду одна «награда» – плети.
– А бывает ли правда для всех одна? У тебя своя правда, у меня – своя. Как же нам найти единую правду? Ты думаешь, ежели смерда поселить в боярские хоромы, то он станет боярином? Так не бывает. Не может в смердьей душе жить боярский нрав и совесть.
– Это – твоя правда, боярин. Моя же суть в том, что не может один человек быть судией другому – все грешны. Для каждого человека есть только один судия – его бог. У христиан свой бог, у язычников – свои боги. Ты молишься своему богу свободно, а почему я должен быть гоним с моими богами? Разве се есть справедливость? Где же, господа бояре, ваша честь и совесть, о коей вы так много говорите?
– И как же нам найти примирение? Христианство одерживает верх над неверными повсюду, значит, в моей вере есть правда. Многие неверные принимают крещение. Придёт время, и ты тоже увидишь свет Христовых заповедей. А пока молись своим богам, никто тебя за твою веру не гонит. Тебя порют на конюшне не за то, что ты неверный, а за то, что людей возмущаешь.
– Ты, боярин, говоришь, совесть – есть промысел божий. Но в жизни-то всё иначе получается. Люди постоянно враждуют между собой, народ идёт войной на другой народ, христианин на христианина, и сильный всегда угнетает или уничтожает слабого. Что же твой бог так несправедливо сей мир устроил? Где ты сыщешь такой пример, когда сильный усовестился и уступил слабому? Нет, боярин, совесть и власть несовместимы. Сильные ввергают слабых в печаль и отчаяние, значит, правда в силе.
– Не в силе Бог, но в правде! – решил вмешаться в разговор отец Амвросий. – Так значится в Священном Писании.
Симоныч понял: в присутствии попа откровенного разговора с язычником не получится, и решил прекратить спор, с надеждой когда-нибудь ещё раз поговорить с живым осколком веры предков, уходящей в небытие.
