– Ладно, Зеремил, иди с миром. Людей не возмущай, и тебя не будут истязать боярские гриди. Но спор с тобой не закончен. Понимаю, обида в тебе живёт за погибель отца. Но то было давно, и не нам судить прошлые времена. Возврата к старому не будет.
– Не ведаешь, боярин, сколько людей с крестом на персях ходят днём в храм, а по ночам молятся своим изначальным богам. Молонья сверкнёт, гром загрохочет, кому смерд молится? Перуну, разумеется. А когда падёж скота бывает, кого умоляет прекратить мор? Велеса, разумеется.
– Двоеверие – есмь двоедушие, хуже всякого зла, – опять встрял Амвросий.
– Знаю, немало ещё двоеверцев среди христианской паствы, – пытался смягчить разговор Симоныч. – Вера не вназвесть приходит к человеку, не у каждого найдёшь благочестие в сердце. Веру не только сердцем, но и разумом принять в душу надо, а это уж каждому, как Господь поможет. Ну да ладно, не моё дело проповеди читать. Не созрел ты, Зеремил, вижу, для принятия в свою душу Бога в триединой ипостаси. Ты хоть и смердьего племени, но зело умён, занятно с тобой поспорить. Может, в другой раз придётся. Ступай с миром.
Зеремил чуть потоптался (как же без наказаниято?) и побрёл с боярского двора впервые не битый, размышляя: «Зело умён посадник, хоть и молод. Ужель ему ростовские вятшие мужи кланяться будут? Впрочем, с его-то разумом нужны ли ему их поклоны? Поговорил боярин со мною, будто душу пощипал, но мою веру из меня не выбить».
Суздаляне рассказывали, будто, где Каменка впадает в Нерль, было когда-то становище святых мучеников князей Бориса и Глеба. Посаднику и княжичу понравилось это место: приволье, как в степях. Только там степное пространство подавляет человека, делает его ничтожным перед природой, а здесь, река и поля будто созданы для человека, и простор, и уют одновременно.
– Что за название такое – Кидекша? – спрашивал Симоныч, но никто толком не мог ответить, всяк посвоему истолковывал. «Видно, так назвали люди, потому, что становище покинутое, не успел князь Борис возвести здесь такой же погост, как на Клязьме», – домысливался Симоныч.
Захотелось посмотреть повнимательней это легендарное место. Облюбовали однажды лужок возле устья Каменки, и отроки раскинули шатёр.
Изрезанная оврагами прибрежная пойма, уютные, с пышным разнотравьем луга, едва заметное течение Нерли – всё это умиротворяло, располагало к отдыху и размышлениям.
Оставив княжича с отроками, Симоныч неспешно бродил по округе, ковырял землю в разных местах, мял в руках, покачивал головой. И вспомнились ему слова игумена Даниила: «Грех сию землю не возделывать». А её, земли этой, вон сколько, взглядом не окинешь. Не траве бы, а злакам на ней расти. Переплыл в рыбацком челноке на другой берег. Стал, было, ковырять, а и ковырять-то нечего – один песок. «Чудны и непостижимы дела Господни! Чернозём вокруг града раскинут на многие вёрсты! Ужель это особый дар Божий Суждалю? Зачем судьба привела меня сюда? Ужель это и есть предначертание?».
Задумчивый, вернулся дядька к шатру. Раскинулся в траве навзничь. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Всё вокруг наполнено спокойствием и тишиной. Взгляд обнимал ослепительную синеву неба.
Юрий резвился с отроками на песчаной отмели, и не было для него никого ближе и дороже, чем дядька и Страшко – ведь княжичу разрешили купаться сколько хочешь!
– Вижу, понравилось тебе здесь, – дядька смотрел в счастливые глаза Юрия. – А знаешь ли, что это за место такое особенное?
Мальчик поднял недоумённый взгляд: что здесь особенного, река да луг.
– Здесь когда-то ставили свои шатры твои предки, святые мученики князья Борис и Глеб.
Юрий как стоял, так и застыл на месте. Вот это да! Оказывается, у него есть святые предки.
– И они также купались в этой реке? – очнувшись от удивления, спросил Юрий.
– Конечно! Князь Владимир Святославич послал сыновей в эти земли, Бориса в Ростов, Глеба в Муром, вот они на своём пути тут становище устраивали. А ещё сказывают, будто на Клязьме их становище было. Обнесли они его частоколом, часовенку поставили, и нарекли сей погост в честь отца, то бишь Владимира.
– А когда это было?
– Более восьми десятков лет тому уже будет. Юрий задумался.
– А сколько это восемь десятков?
– Вернёмся в Ростов, будем снова буквицы и цифири учить, – улыбнулся дядька. – А теперь нам надо отправляться в Суждаль, заутре суд будем творить.
Люди толпились у двора тысяцкого с раннего утра. Суздаляне уж и забыли, что есть ещё на земле суд княжий. Правда, князь-то ещё пешком под лавку ходит. А всё же любопытно, как тут будет управляться посадник.
На крыльцо вынесли столцы, и на них чинно уселись посадник, рядом с ним княжич, соборный настоятель протопоп Амвросий. Бирюч огласил суть жалобы купца: собрался он сватать дочь за купецкого сына, но накануне сватовства суздальский молодец Ермолка умыкнул невесту. За нанесённый позор купец бьёт челом о наказании Ермолки. Отроки подвели к крыльцу ответчика. Взгляд прямой, без боязни, без мольбы.
– Вину свою признаёшь? Всё ли было так, как сказано в челобитной?
