– Нынче на торгу опять Зеремил, злодейская его душа, людей смущал своим кликушеством.
– Кто есмь Зеремил? – настороженно спросил посадник тысяцкого.
– А-а, – Наум Данилыч пренебрежительно махнул рукой, – се наш суждальский нехристь.
Что делать-то велишь, Наум Данилыч? – растерянно вопрошал тиун.
– Будто не ведаешь.
– Нехристь, говоришь? Язычник? Волхв? – пытался понять посадник.
– Да никакой он не волхв, так, невеглас, безумец. Порой найдёт на него буесть, вот и начинает среди торжища богохульствовать. Били его плетьми не раз на том же торжище прилюдно. Поутихнет после этого, а время пройдёт, опять за своё. А вообще-то, он безобидный. Свихнулся вмале умом после того, как отца его порешили вместе с волхвами двадцать четыре года назад. Когда Зеремил тихий, с ним и разговаривать занятно. Токмо богохульствует изрядно.
– Вот оно как! Вели-ка, Данилыч, привести сего возмутителя. Занятно на него посмотреть.
– Ну что стал? Веди! – кивнул боярин тиуну. – Токмо не рвите его плетьми, абы смотреть на него было не срамотно. Сей же часец, Симоныч, увидишь нашего нехристя. Ты не гневаешься, что называю тебя Симонычем? Ростовцы тебя так рекут, и мне по душе.
– Конечно, Данилыч, зови так, по-приятельски.
– Ну и добро, – Данилыч покачал головой: – Ох, до чего же надоел этот богохульник. Отец Амвросий велел клирошанам гнать его от храма дальше, а он норовит возле храма кликушествовать.
Посадник непонятливо пожал плечами, что-то бурча себе в бороду.
– Ты, Симоныч, чем-то недоволен?
– Да это я так. Не привык ещё к норову суждалян. Чадь здесь, вижу, лиха не видывала, копыта чужих коней здешние нивы не топчут, живёте себе в удовольствие. Всего и забот, что гонять от храма нехристя. А ежели он сам к храму тянется, то почему не нарещи его обуреваемым оглашенным? Пусть познает веру Христову, а придёт время, и сам крещение примет.
– Не таков Зеремил, не простой он невеглас. К христианам он с почтением относится, хоть сам крещение отрицает. Не простой он человек. Хулит он храм наш градской, будто не на том месте ставлен. Не может он смириться, что языцкое капище разметали и огнём очистили то место, где ныне храм стоит уже сотню лет. Однако суждаляне благоволят к Зеремилу. Чем он так толпу приворожил, ума не приложу.
– Так что же он там, на торжище проповедовал? – спросил посадник тиуна.
А днём на торжище произошло вот что. Зеремил, окружённый толпой, возбуждённо пытался убедить людей в тщетности их радостных надежд, связанных с появлением княжича на ростовском столе.
В толпе же можно было слышать всякое.
– Наконец-то и в нашей земле волостель появился. Теперь будет лихо боярским мздоимцам.
– Поживём – увидим, может, и этот не вельми надолго задержится.
– Э-э, где он, князь-батюшка? Княжич-то млад зело. Бояре будут княжичем вертеть, как им надобно.
– Ждите, люди худоумные, придёт к вам князьбатюшка. Днесь все князья для чёрного люда горше горя горького. Все князья на один норов скроены, хуже завоевателей они иноземных. Токмо и ведают, что жилы из людей тянуть, повинностями непомерными обкладывать. Им лишь бы гобино себе нажить – и был таков «радетель» наш.
– А тебе, Зеремил, и под боярином худо, и под князем лихо. Чего тебе ещё надо?
– А ты не замай нашего праведника. Зеремил и князю не побоится правду сказать. Он верно говорит: где закон, там и обиды. Жили мы без князей мирно, теперь будет нам лихо. От князей добра не жди.
– И то верно, вятший боярин Наум Данилыч нас не обижал, а ноне и он под волю князя попал.
Толпа вдруг разом замолкла, расступилась. Зеремил, как всегда, оказался один в середине круга. Боярский тиун с двумя дюжими помощниками неспешно, вразвалочку, постукивая черенком плети о голенище сапога, направлялся в толпу. Вплотную подошёл к Зеремилу.
– Ты, невеглас блудоглаголивый, – ткнул он плетью в грудь Зеремилу, – пойдёшь с нами.
Зеремил и виду не подал, что испугался – не впервой.
Посадили его на цепь в конюшне и стали ждать воли старшего боярина. Время идёт, а про узника будто и забыли – никого.
И вот загремел засов на двери – наконец-то, пришли.
– Посадник и боярин изволят зреть рыло твоё крамольное. Иди! – ткнул тиун Зеремила в спину.
Однако удивился Зеремил: на сей раз почему-то плетью «не угощают».
Представив пред очи господ крамольника, тиун толкнул его под колени, от чего тот, присев, опустился на корточки.
– Шапку долой! Челом оземь! – рычал тиун. – Княжичу кланяйся и мужам лепшим!
Зеремил, стоя на четвереньках, опустив голову, искоса посматривал на волостелей. «Княжич – дитя неразумное, в глазах страх. Боярин смотрит безучастно, незлобиво, значит, не от него надо ждать зла. – Взгляд Зеремила метнулся на посадника. – Вот он, судия! Молод, смотрит соколом. Ишь, как брови свёл, видно, нравом горяч. Будет мне суд праведный».
Однако ещё раз пришлось удивиться возмутителю спокойствия. Он ждал, когда его пнут ногой, как обычно, закричат, обругают последними словами и поволокут на конюшню под плети, а тут вдруг услышал спокойный голос посадника:
