– Вот, нечистая! – выругался сотник. – Возьмите княжича! – крикнул он гридям, сам же бросился неистово крушить половцев. – Всех до единого истребить! – кричал он дружинникам, и те последовали за ним.
Половцы, сами привыкшие к скрытным и стремительным нападениям, знали привычку русичей к сече в открытом бою, потому и не ожидали такого вероломства ночью, тем более, имея у себя заложника.
Стычка была краткой. Вернее, не стычка, а избиение, сложивших оружие половцев. Трупы тотчас же затемно, сволокли в ближайший овраг и кое-как забросали мёрзлой землёй.
Славата бросился к княжичу.
– Слава Богу, жив! Осторожней вы, орясины! Придерживайте с боков! – кричал на гридей Славата, в душе радуясь, что сделал так, как велел ему Святополк – в живых не оставили ни одного.
Но в городе оставался ещё Итларь с охраной.
Князь Владимир не спал. На скрип ворот он торопливо вышел в сени. Увидев поникшего в седле сына, спросил, едва шевеля языком от растерянности:
– Жив?
– Жив княжич, только стрелу из-под рёбер надо вытащить. Не уберёг, повинен… – Славата бросился перед князем на колени.
Владимир пылал гневом. Выхватил из рук Славаты плеть, с размаху опустил её на спину сотника. Плеть глухо шмякнула о кольчугу. Князь с досады плюнул, выругался по-чёрному и швырнул плеть в сторону.
– С тобой ужо разберусь, – с гневом бросил он Славате. – Несите княжича в горницу.
В это время на дворе боярина Ратибора половецкая стража Итларя спокойно отдыхала, не ведая ничего.
А к князю без зова собирались ближние думцы. Все были охвачены тревожным ожиданием. Наконец появился лекарь, подошёл к князю.
– Стрелу вынул. Уязвление не опасно. Через две седмицы княжич сядет в седло.
– Слава Всевышнему, – перекрестился князь.
– Нынче же благодарственный молебен все отслужим, – старчески проскрипел владыка.
Князь в гневе готов был бросить Славату в поруб – неслыханная дерзость ослушаться князя!
– Не гневись, княже, – Славата склонил голову. – Поганые начали стрелы метать, нешто нам стоять, сложа руки. Увидел я княжича уязвлённого, тут уж не выдержал, дал волю гневу. Сложили б оружие поганые – остались бы живы, – соврал сотник и глазом не моргнул.
– Гнев в деле не советчик. Днесь надобно думать, как быть с Итларем, – спокойно молвил владыка.
Событие обсуждали недолго. Решили разоружить Итларя и вместе с охраной посадить под замок.
Как только стало светать, на двор боярина Ратибора прибыли посыльные от князя. Сотник вошёл в горницу, отвесил поклон хану и пригласил на выход. Ничего не подозревая, Итларь с охраной отправился на княжий двор. Гостей из сеней провели в полутёмную клеть, едва освещавшуюся волоковым оконцем. Половцы не успели ничего понять, как услышали звук захлопнувшейся за ними двери и звон засова. Ловушка! Но было уже поздно. В гневе и растерянности они стали колотить в дверь.
Славата крикнул:
– Дверь отворю, когда сложите оружие.
Сын Ратибора, Ольберг, и ещё два гридя сидели на чердаке с топорами. Славата дал им знак, и они тотчас вскрыли деревянный потолочный настил.
Вниз полетела земляная засыпка, поднялась пыль, а когда она рассеялась, снизу в проём полетели стрелы.
Одна стрела скользнула по щеке Ольберга, брызнула кровь.
– Ах ты, пёс шелудивый! – озлился Славата. – Постится щука, да, видно, зубы ещё целы. – Ну-ка, дай факел, – обернулся он к гридю, и бросил факел в проём.
Пламя осветило внутренность клети. Пользуясь замешательством, Славата натянул лук, мгновение – и Итларь свалился с торчащей в сердце стрелой.
Видя гибель своего хана, и, боясь быть заживо сожжёнными, половцы стали бросать оружие в корзину.
Но Славата, как гончий пёс, полон азарта и ненависти.
– Довольно тебе, они оружие побросали, – сказал Ольберг, прикладывая тряпицу к окровавленной щеке.
– Ишь, какой жалостливый. Прошла бы стрела на вершок выше, что бы тогда говорил?
На шум поднялся на чердак Ратибор. Увидел сына с окровавленной щекой, кинулся к нему, потом заглянул в проём: там, в клети в лужах крови лежали Итларь и два охранника. Боярин бросил полный гнева взгляд на Славату и Ольберга.
– Тьфу! – плюнул он в их сторону с досадой и укоризной. – Не вои вы, а щенки недорослые! Будет вам ужо от князя.
– Батя… – хотел оправдаться Ольберг, но отец негодовал:
– Что, батя? Очи твои востры, да сердце слепо.
Упрёк отца для Ольберга был хуже княжьей немилости. Сказал бы это кто другой, палкой бы побил, а тут – отец! Мало кто мог сравниться с Ольбергом в стрельбе из лука. Да и с мечом была крепка его рука. Видно, в крови передался воинский дар от варяжских предков. Во многих походах уже побывал он с отцом, врагов разил мечом, и вот такое приходится терпеть от родного отца. Да ещё при Славате! Хоть и родился Ольберг на берегу Днепра, но кровь-то в нём шведская. И отец его, и он сам, и старший брат Фома, и братик младший Олаф, весь их род считают за честь служить князьям Руси, приняв этот завет от предков, служивших ещё Ярославу Мудрому.
Князь выслушал Ратибора, но гнева не явил своего, на удивление Славате и Ольбергу.
