Уют и спокойствие нагретого жилища погружают Юрия в дрёму. Тихо. Только дрова в очаге потрескивают, и жёлтые пятна от огня скачут по стене. От хмельного взварца и домашнего тепла и дядька разомлел. Обложившись шкурами, он ещё глубже зарылся в них, и ушёл в мыслях в далёкие воспоминания. Ему грезился отчий дом и такой же огонь в печи, огромной толщины бревенчатые стены теремной горницы. Родной отчий дом… Откуда это? Там, на юге, такое и в голову не приходило. Действительно, когда благодать рядом – не ценишь, потерял – понимаешь, как это дорого для тебя. В молодости некогда предаваться размышлениям и воспоминаниям. Да и вспоминать особо нечего. Ещё с отрочества, как умер отец, пришлось Георгию следовать за князем, как нитке за иголкой. Какой уж тут приют домашнего отцова очага? А как хочется иметь свой добротный дом, где хлопотливая жена встречает мужа ласковым теплом, и дочка щебетунья бежит в объятия отца и дышит, дышит в ухо, потеряв от счастья слова. Хорошо тут с княжичем. Приволье. Но без семьи пусто на душе. Симоныч устало вздохнул. Неудержимо одолевала зевота. Надышались, нагулялись, и почивать после этого сладко, тело разнежилось, в голове приятное кружение: истома брала своё. Симоныч засыпал под биение своего сердца. Нет предела тишине и покою… Огонь в очаге угасал, горница погружалась во тьму.
Проснулся Георгий сразу, резко, будто кто-то его толкнул. Ему показалось, что он проспал вечность. Но тлеющие угли в очаге говорили о том, что спал он всего ничего. Напряжённо пытался вспомнить, что его пробудило. Ведь что-то было. Ах, да, сон, тревожный сон, заставивший учащённо биться сердце. Закрыл глаза. Хотя в горнице и без того была темнота, лишь едва видимый огонёк лампадки мерцал в углу. Вот из тумана всплывает залитая лунным светом поляна. Посреди одиноко стоит высокое дерево с диковинными плодами. Он идёт к дереву. Ему надо сорвать неведомый плод, насытившись которым, он постигнет суть великой тайны: как на этой поляне, поросшей диким разнотравьем, вырастить множество деревьев с прекрасными плодами. Он накормит ими людей, и они станут счастливы. Дерево рядом, но он идёт, идёт, и никак не может дойти. Вот-вот, ещё немного… Нет сил, становится сумрачно… Сердце стучит… Но желание достичь заветного дерева не оставляет его. Поляна безмолвна и пустынна. И он начинает понимать: поляна не пустит его в своё безжизненное пространство, его надо наполнить светом и оживить! Но как? «К чему бы этот сон? Святые угодники, вразумите мя», – взмолился Георгий, зевнул, перевернулся на другой бок, но уже долго не мог заснуть.
А, пробудившись поутру, забыл о сне. Повседневные заботы ждали его.
Симоныч изъездил суздальскую округу от Нерли до Колокши, от Ирмеси до Клязьмы, убеждаясь в изрядном плодородии этой земли. Он подметил также, что и деревеньки в этой местности не назовёшь бедными. Вокруг поселений – ухоженные густые зеленеющие нивы. Одно лишь печалит взор: много чёрной земли под сорной травой пропадает. А там, где земля ухожена, любо посмотреть, глаз радуется. Люди уверены, их поля не потопчут копыта вражьих коней, жилища их не будут спалены. Спокойны селяне за своё будущее, потому редко кто в землянке ютится, многие добротные избы ставят, чтоб на века, чтоб дети и внуки в них жили также спокойно. И бояре разумеют, что с полуголодного и нищего смерда нечего взять. А тут, глядишь, в урожайный год и посошное можно увеличить.
Симоныч часто ловил себя на мысли, что он завидует местным боярам. И тут же сам себя успокаивал: «А почему бы и не позавидовать, если люди довольны своей жизнью. Много ли на Руси таких мест? Здесь же в худобе и гладе живут лишь самые нерадивые бобыли да отчаянные пьяницы. Этих Бог разумом обделил, а вся остальная чадь не обижена ни Богом, ни господами. Вот тебе и край Залесский дикий, как привыкли видеть его в своём воображении поднепровские обитатели. А ведь я тоже был таким невегласом, пока всё здесь не увидел своими глазами. Конечно, Чернигов, Переяславль не сравнишь с дремотным Ростовом, а уж Киеву вообще нет равных. Но смерд, орающий землю на юге, может позавидовать оратаю суждальскому, богатство которого не только в земле, но и в спокойствии бытия. Что там, на юге, сейчас происходит? Давно уж нет вестей от князя».
А по Ростовской земле ширился слух: посадник – сын того самого Шимона. Кто–то с почтением произносил имя знатного варяга и его сына Георгия, кто-то ворчал недовольно, дескать, своих что ли волостелей на Руси не хватает?
Безвестие всё больше томило посадника. А слухи, доходящие до Ростова, как всегда полны страстями. Хочешь, не хочешь, а поневоле будешь прислушиваться при глухом-то неведении. Сказывают, в Переяславле князь Владимир заманил половецких ханов Итларя и Китана в ловушку и предал их смерти. Значит, большая рать грядёт. Будет князь собирать воинство из всех своих отчин, и Ростов не останется в стороне. Смердам придётся бросать ухоженные поля. А что с урожаем станет? Нивы-то, вон какие густые.
