Темляков еще пытался приблизиться к Сатанеску, я строго крикнул: «Остановись», и он больше не подходил к нему. Немец вел себя непринужденно, он угощал своих соседей уцелевшими сигаретами. Все к нему относились отчужденно, но его это ничуть не огорчало и не тревожило. Он знал себе цену. Для нас он тоже был большой ценностью. Его язык нужен был нашему командованию. Если бы он сам не пошел, нам пришлось бы его нести, невзирая на все трудности. Об этом он знал. Днем над снежной пустыней замерзшего озера часто появлялись немецкие самолеты. Нам приходилось опасаться не только немецких, но и русских, поэтому привалы старались устраивать, как появлялись на горизонте самолеты, лежали до их исчезновения, плотно прижимаясь к земле.
Павел Меркулов ориентировался очень хорошо. Мы шли почти по прямой линии с некоторыми отклонениями. К полудню находились на патрулируемой нашими войсками части озера, опасность частично миновала. Шли медленно, многие с трудом передвигали ноги, подгонять было бесполезно. Многих мы уговаривали, как детей, шагнуть лишний шаг. Двигались для облегчения одной шеренгой, замыкали все шествие Темляков с Гаврилкиным.
Короткий зимний день хорош для сытого и тепло одетого человека. Прав был Темляков, он говорил, что променял бы январь и февраль на один южный май. Для нас новогодний день 1943 года был вечностью. Солнце не поднялось даже на одну треть горизонта, снова стало сползать вниз к юго-западу. Оно приблизилось к горизонту, увеличилось в десятки раз и окрасилось в розовато-пурпуровый цвет. Медленно стало оседать. Вот оно укрылось за горизонтом, оставив за собой пучок белого света, который расползался и превращался в ярко-красную зарю.
Мы шли все медленней и медленней, подолгу ожидая отстающих. Вечерняя заря постепенно темнела, а затем исчезла совсем. Снова наступила темнота. Небо было украшено множеством звезд и звездочек. Холодный воздух, как линза, увеличивал их яркость.
Никто из нас не знал, сколько мы прошли и сколько километров еще надо идти. Хватит ли сил у наших товарищей добраться до берега. На коротких привалах вытряхивали кисеты и карманы, ища табачную пыль. Искал ее и немецкий полковник, у него был урожай богаче нашего. Пыль он курить отказался. Мы завернули три папироски из газетной бумаги и по очереди вдыхали терпкий, щипавший горло дым. Снова подъемы, небольшие переходы и привалы. Выносливых из 20-ти человек оказалось немного: Меркулов, Гаврилкин, немец, Соня Валиахметова и я. Остальные идти почти не могли, нуждались в длительном отдыхе. Медлить было нельзя. Слабые люди могли на привале уснуть и больше не проснуться.
Я предложил Гаврилкину остаться и медленно вести людей, зорко следить за каждым. Я, Меркулов и Соня вместе с немцем и Сатанеску быстро дойдем и попросим командование оказать помощь.
Гаврилкин пререкался, не хотел оставаться, но, услышав мой требовательный тон, сказал: «Есть остаться».
Немца и Соню я заставил подхватить под руки Сатанеску, и мы быстро отделились от оставшейся группы.
Шли мы быстро. Сатанеску отказался от помощи женщины и воспользовался сильной поддержкой выносливого немца. Спустя более четырех часов, стараясь не показывать врагам усталости, еле передвигали отекшие, усталые, одеревеневшие ноги. Напрягали зрение, стараясь разглядеть желанный берег – конец пути.
Не замечая никакого берега, мы были окрикнуты: «Стой! Кто идет?» Затем послышалась незнакомая речь. По телу побежали холодные мурашки, снова враги. Выручила нас Валиахметова Соня, она заговорила по-татарски, и я понял, что берег охраняют наши южане.
На некоторое время люди исчезли под землей. Затем появились снова и крикнули: «Подходи сюда!» Мы подошли, нам предложили положить оружие. Распоряжение мы выполнили. О нашем приходе из тыла врага было мгновенно доложено командирам батальона и полка.
Через пять минут появились офицеры. Я доложил: «Выполняя задание штаба партизанского отряда, прибыли в ваше распоряжение и привели двух немецких офицеров. Прошу оказать помощь далеко оставленным и обессилевшим товарищам». «Как, разве вы не все?» – переспросил меня грубым басом офицер. Знаков различия было не видно. «Извините, товарищ командир, я ваших знаков различия в темноте не вижу». Он поправил меня: «Капитан».
Я вытянулся по стойке смирно, приложил руку к головному убору, отрапортовал: «Я старший группы отряда. Прошу вас, товарищ капитан, оказать нужную помощь отставшим от нас товарищам». Капитан дал распоряжение послать аэросани и привезти всех.
Немецкого полковника и Сатанеску увели в штаб полка, а нас троих пригласили пройти в землянку, где накормили солдатской пшенной кашей и напоили горячим чаем. Каша и чай нам казались вкуснее всех лакомств, когда-либо нами съеденных. Отставшие наши товарищи были привезены примерно через час. Все они утверждали, что без помощи аэросаней им сегодня не пришлось бы сидеть в теплой землянке. Подтверждал это и Гаврилкин. Он в шутку говорил, что расписались в полном бессилии все 15 человек.
