Брек тревоги не поднял и никому не пожаловался. На следующий день он пришел к Ане и вежливо попросил вернуть пистолет, не спрашивая об опекуне. Аня грубо ответила: «Кому подарил, с того и требуй, а у меня пистолета нет». Брек вкрадчиво просил держать язык за зубами. Аня ответила, что себя компрометировать не собирается.
Я боялся, что Аня проболтается, и Брек будет подозревать именно меня, поэтому встречи с ним избегал.
На мое счастье Брек по неизвестным мне причинам выбыл из полка. Аня стала смотреть на меня с материнской лаской и разговаривала со мной только на вы. Она меня не только уважала, но и любила, но мне было не до любви.
Я не мог спать на посту как Путро. Он вместо стояния на посту залазил в кормушку и почивал до самой смены, а иногда и до утра, так как часовых никто не проверял.
Приходя сменять Путро с поста, я первое время его искал, кричал. Он просыпался, быстро вылезал из кормушки и громко кричал: «Стой, кто идет, пароль».
Я, кадровый довоенный солдат, приученный к дисциплине, не мог с этим мириться, но и докладывать командиру роты стеснялся. Несколько раз пытался говорить с Путро, но тот пререкался: «Не твоего ума дело». Каждую ночь я четыре часа стоял на посту, постепенно со сном товарища примирился.
Один раз пришел на пост с опозданием на целый час, никто меня не разбудил, а будильник унесла к себе замполит Тихонова и поставила на стол для красоты.
Женщины – народ с причудами, в любых условиях от безделушек, духов, пудры, помад и красок не отказываются. Наводят красоту даже за наспех сделанными столами с крестообразными ножками.
Я подошел к конюшне, лошади за неимением сена грызли деревянные кормушки. На мой окрик никто не ответил. Путро не было. В поисках Путро обнаружил, что лошади по кличке Тембр, на которой ездил Тарновский, в стойле нет. На пост меня разбудил Тарновский. Он спит, а его лошади нет, что-то неладное. Если бы другой лошади не было, я мог бы не обратить внимания, так как ездовые часто ездят по ночам. Путро я разыскал спящим на складе с сеном. Винтовку он держал обеими руками. Привязал к ремню супонью, выдернутой из чьего-то хомута. После пинка Путро вскочил на ноги и протер ладонями глаза.
«Где лошадь Тарновского?» – крикнул я. Путро зашевелил смешно губами, как ребенок, ища соску, а затем, заикаясь, проговорил: «А что, ее нет?» «Нет», – подтвердил я. Путро не спеша отвязал винтовку, унес на место супонь и направился в сторону стойла Тембра. Оно было пусто, в этом Путро убедился. В кормушке лежало несъеденное сено. Тембр исчез еще с вечера. Путро просил меня не докладывать командиру роты Григорьеву, но понял, что просит о невозможном.
Я разбудил командира роты Григорьева. Он грубо спросил, что случилось. Доложил, что исчезла лошадь Тембр. По-видимому, он не понял моих слов, грубо меня обругал, угрожал расстрелять, отдать под суд военного трибунала.
От его ругани проснулась замполит Тихонова и подошла ко мне. Следом за ней из ее избушки вышел, как пойманный невовремя, лейтенант Гамальдинов и скрылся за домом. Григорьев собирался долго, заскрипел засов, открылась дверь, появился командир роты. Я коротко доложил, что пришел на пост, обнаружил исчезновение лошади. Путро я не выдал, сказал, что он стоял на посту.
Начался допрос. Путро путался, говорил невпопад. Наши показания расходились.
Григорьев выругался и с горечью сказал: «Круглый дурак и вдобавок идиот». Путро, вытянувшись, ответил: «Так точно, товарищ старший лейтенант». «Много в жизни видел дураков, но такого не видел». Путро снова повторил: «Так точно».
Григорьев сказал Гамальдинову: «Посадить его на гауптвахту до выяснения обстоятельств и больше до поста не допускать». Путро вяло отрапортовал: «Есть на гауптвахту» – и не спеша пошел на старое место досыпать. Мне было приказано тщательно охранять Путро. Он дошел до склада, лег на тюки сена, закутавшись шинелью, сладко захрапел.
Надвигался рассвет. Белая полоса света, занявшаяся на восточном горизонте неба, медленно начала расширять свои границы, затем из бледной стала превращаться в розовую. В лесу запели птицы. Где-то рядом пролетели вальдшнепы. Затянул басовитую песню тетерев. Все как в мирное время. Лишь глухо доносившаяся с переднего края пулеметная стрельба напоминала о войне.
Весть о пропаже лошади Тарновского обошла весь личный состав транспортной роты еще до подъема. С подъемом все были на конюшне. Чистили своих лошадей, кормили и поили. Тарновский стоял в пустом стойле, низко склонив голову. К нему подошел шорник, тихо сказал: «Не вешай голову, не печаль хозяина». От слов шорника Тарновский как бы проснулся, окинул всех черным магнетическим взглядом и скрылся за деревьями. Он пошел к командиру роты и попросил у него разрешения отправиться на поиски лошади, на что получил согласие.
Вернулся Тарновский через полутора суток на новой лошади. До позднего вечера он ее чистил, обрезал копыта, хвост и гриву, то есть проводил полную обработку животного вплоть до окраски части волос. Лошадь стала неузнаваемой.
