Путро сидел на гаупвахте, отсыпался на сене на конюшне. Я ему носил завтрак, обед и ужин, двойные порции. На пост мне было приказано становиться вечером.
Лейтенант Гамальдинов обещал смену в два часа ночи, но никому конкретно не сказал. Я, считая длинные ночные секунды, которые медленно складывались в минуту, достоял до двух часов ночи. Смены не было. Пятый час стояния на посту был для меня вечностью. Спать хотелось так сильно, что явь сливалась со сном, то есть засыпал на мгновение стоя. Поэтому старался быть все время в движении.
В половине четвертого у меня не выдержали нервы, я три раза выстрелил из винтовки вверх, объявил тревогу.
Первым прибежал старший лейтенант Григорьев и почти следом за ним пришли Гамальдинов и Тихонова. За объявление ложной тревоги меня отвели на гауптвахту к Путро. Я лег рядом с ним и, закрывшись толстым слоем сена поверх шинели, сразу же крепко уснул, не думая о последствиях. Разбудила нас повар Аня. Она принесла нам завтрак. Пока мы ели, она ласково нам говорила: «Я буду просить вас на поруки, днем работать на кухне». Путро ей сердито ответил: «Не делайте глупостей, дайте нам хорошо отоспаться». Аня ушла от нас в подавленном настроении. После обильного завтрака мы с Путро нырнули в мягкое душистое сено и снова уснули.
Путро освободили после обеда, так как Тарновский якобы нашел лошадь. Она не походила на прежнюю лишь по полу, но вывески "Тембр" он не снимал и звал ее мужским именем, хотя это была настоящая кобыла.
Путро с большой неохотой уходил с гауптвахты. Он обещался навестить меня при первой возможности. В 10 часов вечера он пришел на пост, а в половине 11-го лег рядом со мной спать. Ночью я его разбудил, но он ушел и снова завалился в кормушку в свободном стойле.
Утром я спал долго. Разбудил меня грубый окрик Григорьева: «Встать». Я вскочил на ноги, поднимая на себе целую копну сена. Стряхнул его и встал под стойку смирно. С Григорьевым был замполит полка Барышев. Он, улыбаясь, сказал: «Вольно» – и сразу перешел на дружеский разговор. «Ну, как дела, старшина». Я продолжал стоять по стойке смирно, ответил: «Отлично, товарищ подполковник». Командир роты Григорьев расхохотался. Часто глотая при смехе слова, сказал: «Лучшей жизни товарищ подполковник не придумает. Спит – сколько душа пожелает. Кормит лично повар Аня. Она взяла над старшиной шефство, приносит ему завтрак, обед и ужин, никому не доверяя. Даже мои распоряжения не выполняет. Придется и ее сажать на гауптвахту, и она согласится при условии – вместе с ним».
Барышев с улыбкой ответил: «Молодость горяча, а иногда и безрассудна, – а затем серьезно заговорил, обращаясь ко мне. – Что с вами, старшина. Я вас не узнаю. Почему-то считал вас дисциплинированным, выдержанным, как бывшего и будущего офицера Красной Армии. Я хорошего мнения о вас по операции под Новгородом, хорошо знаю вас как разведчика взвода разведки. Когда мне доложили, что вы под арестом, я не поверил и решил лично проверить. По моей личной рекомендации вас как бывшего офицера, может быть, незаслуженно лишенного звания, назначили старшиной батальона. После перевели во взвод разведки, где вы оправдали наше доверие. Я думаю, что в вас не ошибся».
От его ласковых слов у меня на глазах появились слезы, и я, как женщина, готов был расплакаться. Барышев сделал паузу. Воспользовавшись ей, я отпарировал: «Извините меня, товарищ подполковник, клянусь жизнью, больше ничего подобного не будет. Разрешите вам задать один нескромный вопрос».
Лицо Барышева вытянулось, и он очень серьезно протянул: «Пожалуйста», догадываясь о моем вопросе.
«Почему меня так неожиданно выгнали из взвода полковой разведки?» Лицо Барышева побагровело, и он, сдерживая себя, ответил: «Вас не выгнали, а временно перевели. Из армии в войну никого не выгоняют, и вы знаете, что делают, объяснений не требует. Произошло небольшое недоразумение, а может быть так и надо. Вам выразил недоверие начальник особого отдела, после того как двое из противотанковой батареи ушли к немцам, захватив с собой замки от двух орудий».
Я с горечью ответил: «Не верит, ну и пусть». «Не принимай близко к сердцу, все это временно. На твое место в транспортную роту пожелали бы многие с переднего края да с взвода разведки, так что береги свою жизнь, она еще пригодится для более ответственных дел и операций. Вы лучше расскажите, за что вас посадили на гауптвахту».
Командир роты Григорьев строго посмотрел на меня, дал понять – молчи. Я ответил: «Виноват, на шестом часу стояния на посту объявил тревогу. Что-то показалось подозрительным» – и показал на заросли молодой ели.
Барышев укоризненно посмотрел на Григорьева, но ничего не сказал. На целую минуту воцарилась тишина, все молчали. Первым проговорил Григорьев: «Вы свободны». Я отрапортовал: «Есть быть свободным» – и, повернувшись, пошел к лейтенанту Гамальдинову за ремнем, обмотками и винтовкой.
Гамальдинов стал ко мне относиться заискивающе дружелюбно. Недоверия с его стороны больше не было. Наши отношения стали хорошими.
