Ещё больше времени мы потратили, обсуждая самые разные книги, которые находились на полке Марии, поднимая на поверхность самые интересные философские вопросы, чтобы и над их пониманием взять верх. Становилось заметно, что периодически Мария терялась и невольно краснела, что проявлялось при каждом моём вопросе, который, судя по всему, возникал от страха дать не такой ответ, какой она ждёт от самой себя, не желая меня обижать неправильно составленным предложением. Я замечал это, из-за чего начинал предпринимать некоторые меры по снижению уровня её смущения: я старался подолгу не устремлять свой взгляд прямиком в глаза Мария, дабы не смутить её окончательно. Так и не решив, куда же отправить свой обременяющий на смущение взгляд, кроме как на Марию, я решил вновь осмотреть комнату: к моему небольшому удивлению, в ней совсем ничего не изменилось, не считая, конечно, появление в ней самой хозяйки.
– А вот у этой картины, – Мария указала на картину, что висела на стене напротив меня, – очень интересная история; если вы хотите, я могу рассказать чуть подробнее, – заметив мой блуждающий по комнате взгляд, с неизвестно откуда взявшейся робостью констатировала Мария.
– Да, конечно интересно! – сказал я. – Я ещё раньше заметил эту картину, но даже никак не задумывался о заложенным в неё смысле.
– Эта картина – оригинал, то есть не копия, то есть написана на вполне обычном холсте весьма обычными красками; суть заключается в том, что моя бабушка всегда была заинтересована художественным искусством и с самого детства мечтала написать свою собственную картину; эта картина – одна из первых её работ, которую она реализовала, будучи в очень юном возрасте, но даже спустя года она смогла сохранить её подлинность. Спустя несколько лет после начала своей деятельности она стала настоящей художницей, а за её заслуги её смогли принять в общество других художников-современников, но даже самых заслуженных из них она смогла обойти по красоте и смысле своих, казалось бы, бессмысленных картин. Теперь же бабушка решила передать мне все картины, которые когда-либо писала, чтобы я смогла их не допустила их забвения, так скажем.
В этой картине действительно прослеживалась некая идея. Преобладающие и второстепенные цвета хоть и были очень яркими и насыщенными, но они каким-то неведомым образом гармонировали друг с другом. Казалось, что здесь присутствовали все цвета палитры понемногу, но в переливе цвета не становились «грязными», как ожидалось, из-за чего картину глаз обывателя счёл бы идеальной. Картина мысленно делилась на две части: краски в правой части картины были более неординарными и экзотическими, возникало их обилие, нежели в левой части, где преобладал жёлтый цвет, но отличалось другими элементами – рыжими, словно поляны, засеянные пшеницей, прямоугольниками. А цвета, переливаясь, создавали необычные реки, из-за чего эксцентричный переход придавал цветам взаимную гармонию. Сама по себе картина напоминала собой вид сверху на леса, поля, реки и озёра, но в каком-то очень абстрактном виде, но этой картине можно было действительно подивиться.
– Безупречная работа! – растягивая каждый слог, с восхищением возопил я.
– Многим другим людям, не художникам, не нравятся её картины, они говорят, что, дескать, это всё какая-то бессмыслица и они наотрез отказываются включать свой скудный разум, чтобы её наконец понять, – в речи и мимике Марии можно было проследить слегка заметную нотку гнева.
– Ну-с, они неправы, ведь им попросту не дана никакая физическая возможность понять суть этих картин, поэтому могут лишь критиковать, – подыграл я гневу Марии.
– Честно говоря, у меня есть ещё и другие картины, которые считаются “менее удачными”, нежели эта, которые почти никто и не видел. Если вы действительно думаете, что эта картина хороша, – Мария указала глазами на стену, где висит картина, – то я хочу вам показать и остальные.
