– “Я совсем не могу думать, мысли в голове совсем не держатся” – такое я говорил сам про себя, ведь действительно мой разум был затуманен из-за волнения в связи со скорой грядущей непростительной потерей Марии, потерей самого себе. Мне хотелось верить до конца, что мой мир уже не существует, что он наконец канул в небытие, и тогда этот мир сжалится и отпустит меня в мир Марии, но с каждой секундой становилось ясно, что это было не так, но мысль об этом облегчала и успокаивала меня; не нужен был мне этот треклятый автобус с этими проклятыми измерениями. Я бы ввёл новое понятие в классическую физику: понятие о тех мирах, что совсем не настоящие, мнимые, иллюзорные: в них нет ни Марии, ни всего того, что радует меня.
Мы шли, рассекая бесконечно сильный ветер, срывающий вывески магазинов, что так красиво светились по ночам и радовали меня в тот момент. Ветер прекращался, но начинался дождь, затем ветер усиливался, а дождь – прекращался. Сгущался туман, закручивались смерчи, а кроны деревьев сходили с ума от беспрестанного изменения направления ветра. Ночь была ярче дня, а день темнее самой тёмной ночи. Все звуки (в их числе были и наши голоса) искажались, словно бы действовал эффект Доплера, но мы не двигались, безуспешно пытаясь пробиться сквозь невидимые преграды. Но когда ветер ненадолго прекращался, мы смогли хоть и не на много, но продвинуться. Но вот явил себя тот самый автобус Марии, которая, только завидев его, еще сильнее сжала мою руку с явным нежеланием её отпускать. Но тут же случилось нечто странное: и без того нестабильное небо словно разорвалось на клочья, а ударная волна от этого настоящего разлома поразила меня и Марию, а также автобус, откинув его на небольшую дистанцию, который, впрочем, вмиг вновь оказался на колесах, весь невредимый. Мои уши слышали лишь предательский писк, из-за чего я не смог расслышать того, что говорила Мария, которая, кажется, тоже была оглушена не менее меня. Но Мария была слишком взволнована, чрезвычайно волновалась – это было заметно по её речи, но слова не доходили до меня. Мария не отпускала мою руку и в этот момент, держала её как родную. Слух всё никак не возвращался, а я привык к непрестанному писку. Я оглянулся вокруг: всё было ужасно: деревья срывались сильнейшим ветром, машины, что стояли припаркованные у бордюра, переворачивались и превращались в кучку пыли, которая мигом сносилась ветром, вдалеке виднелась закручивающаяся воронка смерча, которая сходилась в ту небесную трещину, мир уничтожался, как и говорили Леон и Эрнест (кстати, где же они были в этот момент? Думаю, уже сбежали), справа же…
– “Огромная волна пыли, скоро накроет, что ведь делать?” – прошла разумная мысль в моей сумасшедшей голове.
На нас действительно шла невероятных размеров волна пыли. Те места, что уже накрыло пылью, было совсем не видно. Хоть мы и ничего не слышали, я всё равно смог показать Марии, что близится беда. Я взял вторую руку Марии и начал отводить её под автобусную остановку, чтобы спрятаться от пыли, но не успел. Пыль накрыла нас, а я перестал ощущать руки Марии в своих. Вокруг вновь стало темно, а под ногами пусто, как в том сне, я снова свободно падал, а слух, кажется, снова вернулся ко мне.
– И снова ты здесь, наконец-таки, – заговорил тот голос, что я слышал во сне и владельца которого я встретил во время разлома в сквере.
– Да, c'est comme ça16, я здесь, но слушать вас не намерен. Где Мария? – выходя из себя говорил я.
– Разве это так важно? Разве ты не должен больше волноваться о том, что я, например, твоя смерть или, может быть, я могу сделать с твоей Марией то, о чём ты даже подумать боишься?
– Это намного важнее ваших глупых разломов, которые не несут никакой пользы ни вам, ни мне.
– Как это не несут? Они ведь показывают вам, что вы натворили! Вы должны были понять, что именно из-за вас весь этот мир разламывается: каждый прибывший из другого мира человек, который находится здесь, оказывает на этот мир чрезвычайно огромное давление, но его обычно всегда хватало, но вы, занимаясь своими расследованиями, своими чувствами, просто уничтожаете его. Он не выдерживает всей этой нагрузки. Теперь же мир уничтожает вас, а я лишь пытаюсь вам помочь остаться в живых.
– То есть вы следили за нами, верно? – спрашивал я, но меня как бы и не слышали вовсе.
– Даже эти… Как их зовут? А, верно, Леон и, кажется, Эрнест не так сильно нагружают этот мир, как нагружаете его вы своей “любовью”! Я пытаюсь сделать так, чтобы у вас появилось время вернуться, ведь ты, отдавая всё свое время своей “возлюбленной” (эта фигура сказала об этом как-то слащаво), совсем забыл о себе. Ты ведь и не успеешь вернуться к себе, коль так сильно хочешь отпустить Марию с её воспоминаниями в дальний путь.
– А разве я говорил, что собираюсь возвращаться? Да и фамильярничать, пожалуй, было опрометчиво.
