Ни песен, ни смеха не слышалось здесь. Глухо звучали в наступающей ночной тишине людские голоса да где-то в стороне, на дороге, женский голос. Полный тревоги и отчаяния, звал и звал: «Ва-а-а-ля! Ва-а-ля!»
Голос то приближался, то удалялся. Наверно, мать искала отставшего ребенка и не могла найти. Ночь все сгущалась, и голос матери звучал все отчаяннее и безнадежнее. Да кто знает, когда эта несчастная мать потеряла своего ребенка? Может быть, лежит он под грудами кирпича там. А она все еще ищет его?
Я обернулся. У нашего костра стояла сгорбленная фигура.
– Разрешите огонька взять?
– Пожалуйста, конечно.
Голос мне показался знакомым. Я силился вспомнить, где я видел это лицо, эту чеховскую бородку. Наконец, вспомнил. Познакомились в прошлом году на педагогической конференции. Он – тоже учитель, словесник.
Ну, вот, – как бы продолжая прерванный разговор, – заговорил он. – Вот и дождались. Вот и пришли. Что же теперь делать будем? Кажется, из огня да в полымя?..
Завязался один из тех разговоров, которые потом можно было услышать очень часто.
Дон перешли поздно вечером по понтонному временному мосту, построенному немцами. Поднялись на гору. В стороне от дороги – здания, двор, обнесенный забором. Оказывается, это Орловка, сумасшедший дом[277]. Сумасшедших немцы уже успели уничтожить[278]. В пустынных корпусах располагались на ночь эвакуированные. В сумасшедшем доме пришлось впервые столкнуться лицом к лицу, так сказать, с новой властью.
Комендантом поселка и усадьбы немцы назначили бывшего. сумасшедшего, воронежского инженера, сидевшего здесь с 1937 года. Инженер, арестованный в конце 1937 года, сумел симулировать на допросах сумасшедшего и после длительных экспертиз попал в Орловку, где и встретил немцев. Инженера я увидел несколько позже. Встречал и распределял эвакуированных его помощник.
– Что? Прошу не разговаривать. Здесь новая власть, подчиняющаяся непосредственно немецкому командованию. Что? Прошу не разговаривать! За неподчинение – расстрел на месте! Понятно? – раздалось совсем неподалеку, и спустя минуту из темноты выпорхнула фигура в расстегнутом пиджаке и кепке, одетой набекрень.
– Что за разговоры? Почему не занимаете помещений? В одиннадцать бомбежка. Немедленно по местам!
– Мы дороги не знаем, – раздались робкие голоса.
– Что, дороги? Я вам покажу дорогу! – заорала неожиданно «новая власть».
– А чего вы кричите? – спросил я.
– А кто ты такой – что учить будешь?
Я показал свой пропуск.
Вид немецкой печати произвел на «новую власть» магическое действие. Парень сорвался с места и исчез в темноте. Через несколько минут он явился снова.
– Господин комендант Орловки приглашает вас к себе. У него будете ночевать.
Слово «господин» парень выговорил с особым старанием.
Комендант, которому парень представил меня, не забыв снова упомянуть о столь поразившей его печати с длиннокрылым орлом, оказался человеком на редкость симпатичным и интеллигентным.
Наш разговор прервал все тот же парень: коменданта вызывали в штаб немецкой части, расположившейся в одном из корпусов.
Больше я его не видел.
Прождав минут пятнадцать, мы решили войти в здание: в стороне, над лесом советские самолеты уже повесили «фонари». Только мы успели найти место на полу, только легли – загрохотали разрывы. Ночь провели почти без сна. Утром парень рассказал, что бомбы не причинили большого вреда, кроме одной, которая попала прямо в домик коменданта. Рассказал парень, ставший за ночь комендантом, и историю погибшего, пять лет ждавшего освобождения из сумасшедшего дома и убитого шальной советской бомбой через месяц после освобождения.
Сам парень оказался бывшим комсомольцем из соседнего села.
В поезда грузились на маленьком полустанке, в нескольких верстах от Хохла. Здесь я впервые увидел печатное слово освобожденных областей – курскую газету «Новый путь». Потом в Курске стала издаваться другая газета – «Курские известия».
«Новый путь»? Что в нем нового?[279] Прочитал газету от слова до слова, но когда вспоминаю сейчас, не могу ясно вспомнить ни содержания газеты, ни отдельных статей. Зато сохранилось отчетливое впечатление разочарования. Вот ждал, надеялся. Вот увидел – печатное слово, новое слово правды, и что же в нем, в этом слове?
Это впечатление разочарования и неясной тревоги еще усилилось, когда в родном моем городе Орле, куда я приехал на следующий день, я купил у продавца-мальчишки орловскую газету «Речь».
На первой странице шапка:
«Германские доблестные войска взяли Краснодар, Армавир, Ейск».
А над шапкой, правее заголовка, четко и ясно выделялось:
«Газета для населения освобожденных местностей».
Не освобожденной России, даже не освобожденных областей, а местностей.
Я снова вспомнил фразу, которая преследовала меня всю дорогу из Воронежа.
Услышал я ее от переводчицы немецкого офицера, пропускавшего эвакуированных у выхода из города. Из-за этой фразы я даже запомнил ее, эту переводчицу.
– Вы теперь находитесь на территории Германской империи.
– Что?!
На моем лице, видимо, изобразилось неподдельное изумление.
